Глава 11

Спустившись в подземную лабораторию раньше обычного, я встреил Прошку. Мальчишка терся возле полки с коробками. Встал боком, старательно делая вид, будто изучает старую медную пластинку, однако глаз не сводил с ящика с неудачными эмалевыми пробами. Держался он подчеркнуто невозмутимо, вот только пылающие уши выдавали его с головой.

Одергивать паршивца я не стал, хотя любопытство ученика полезно держать на коротком поводке.

Убрав пластинку на место, я чуть задержал руку на деревянной крышке. В голове складывался ответный ход для Марии Федоровны. Пока это была концепция. От такой вещи императрице с ее наметанным глазом отмахнуться не получится.

Вслух, разумеется, пока ни слова.

Только я пододвинул к себе записи, заявился слуга с письмом — дорогая бумага, аккуратный почерк без финтифлюшек. Екатерина Петровна Валуева.

Вот даже как.

Настроение испортилось от одной подписи. После недавнего приема это имя прочно ассоциировалось с душной комнатой и оценивающими взглядами фрейлин, а фоном елейный голос Вдовствующей императрицы.

Взломав печать, я пробежался по строкам. Валуева мягко стелила, передавала, значит, озабоченность Ее Величества затянувшимся перерывом в учебе великих князей. Все мои прежние объяснения и уважительные причины приняты, тем не менее дальнейшее промедление нежелательно. Завтра же пожалуйте во дворец.

Отбросив лист на стол, я наткнулся на настороженный взгляд Прошки. Пацан пытался по моему лицу угадать масштаб проблемы.

— Худые вести? — не выдержал он.

— Не радостные, да, — хмыкнул я.

Проблема заключалась в адресанте. За учебный распорядок мальчишек отвечал Ламсдорф, и напоминать мне о долге — его прерогатива. Письмо же Валуевой являлось еще одной шелковой ниточкой из паутины Марии Феодоровны.

Спорить я не собирался, конечно. Я сам просил у вдовствующей отсрочку. Да, причины у меня были весомые — ранение Ивана, да московские разборки. Для пацанов наставник либо есть, либо его нет, а пустые разговоры о порядке они не воспринимают, если конечно им это не вдалбливает Ламсдорф. Кстати, наверное, стоит провести урок и именно на эту тему — логика, порядок, ответственность. Почему бы и да?

Я решил обойтись без ответных расшаркиваний. К лешему красивую каллиграфию, только предупрежу об уроке их наставника. Быстро написав о предстоящем уроке, я приказал закладывать экипаж, и вышел в сени. Прошка проводил меня, без попыток увязаться следом. В другой раз я бы потащил его с собой, но сегодня мне предстояло разбираться с собственными хвостами.

Пока карета тряслась по колдобинам, Петербург предстал в узнаваемом образе. Дворники лениво сталкивали грязное месиво в канавы, прохожие кутались в воротники. Обычный день, которому совершенно не было дела до того, что один ушлый барон едет заново отвоевывать авторитет у двух сопляков королевских кровей.

Фигнер как всегда был со мной.

Маршрут по дворцовым коридорам проходил вдали от покоев Марии Феодоровны. Сегодняшний урок обходился без незримого присутствия государыни. Учебную территорию контролировал Ламсдорф. Впервые Вдовствующая императрица не присутствовала на уроке. Видимо застал ее врасплох своим приездом. Еще и повезло, что палки в колеса не ставили, выделили мне время на урок.

Генерал поджидал прямо в классе. Он терпеть не мог мою независимость, ревновал к мальчишкам и искренне презирал тот факт, что в воспитатели затесался ювелир. Впрочем, лицо старый служака держал отменно.

— Ее Императорское Величество ожидает возобновления занятий, барон, — сухо отчеканил он.

Даже не поздоровался. Разыгрывать светские любезности мы оба не собирались.

— Именно за этим я здесь, — я чуть склонил голову, опираясь на трость.

Ламсдорф шагнул в сторону, освобождая проход. В учебной комнате царил интересный антураж: карты, массивный глобус, пара фортификационных моделей и строй деревянных солдатиков на столе. Вот прямо до тошноты идеально выверенный строй. Рука Николая просматривалась в этом строе. Михаил бы обязательно сдвинул крайнего флангового хоть на полпальца, просто из внутреннего протеста.

Сам будущий император вытянулся. Радости от встречи он не выказал, зато демонстрировал офицерскую выправку и, судя по всему, обиду за сбитое расписание. Губы сжаты, подбородок вздернут, взгляд устремлен куда-то поверх моей головы.

Михаил, в противоположность брату, едва сдерживал улыбку, но бросаться навстречу не спешил. Зыркнул на брата, на Ламсдорфа и только потом уставился на меня. В его глазах читался вопрос: надолго ли почтил присутствием?

Отвесив положенный поклон, поздоровавшись, я подошел к столу.

— Мы давно не занимались, барон, — первым подал голос Николай.

И что тут скажешь? Он будто говорил: если вы, взрослые, постоянно твердите о порядке, почему сами его нарушаете? Что же, это мне на руку.

— Верно, Ваше Высочество.

Начни я расписывать свои злоключения с раненым Иваном и покушениями, они бы выслушали. Но привычка оправдываться перед детьми — не лучшая затея.

— Я был нужен своему человеку. Теперь я снова в вашем распоряжении.

Михаил расслабился. Николай сфокусировал взгляд на моем лице. Главное сделано — я не стал придумывать сказки и обесценивать свой пропуск. Там был долг, теперь я исполняю его здесь. Кажется, мальчишка принял эту логику.

Затягивать не имело смысла. Долгие разговоры о дисциплине убивают саму дисциплину, поэтому я опустил на край стола продолговатый футляр. Великие князья уставились на него, причем, если Михаил с нескрываемым любопытством, то Николай настороженно. После прошлых уроков они наверняка ожидали хитрой машинерии или взрывоопасного опыта. Ламсдорф тоже покосился на коробку, явно готовясь терпеть новые фокусы Саламандры.

Я сдержал хмыканье. Не стоит провоцировать этого человека.

Уперев обе руки в набалдашник трости, я оглядел своих великосветских учеников.

— Сегодня обойдемся без чертежей, стрельбы и драгоценностей. Мы разберем одну крохотную ошибку, которая обходится государству очень дорого.

Откинув крышку футляра, я с удовлетворением отметил, как вытянулось лицо Николая Павловича. Мальчишка явно ждал очередного урока с «вау-эффектом». Да уж, разбаловал я их. Ничего, им полезно работать не руками, а головой. Я выложил на стол сущую ерунду: сложенную вчетверо записку, медный ключ, обрывок ремня с лопнувшей пряжкой, грубую деревянную ложку и ломоть хлеба в чистой бумаге. Остальной реквизит вроде мешочка с дробью пока оставил внутри. Вывалишь на пацанов весь ассортимент барахольщика разом — начнут гадать вместо того, чтобы шевелить мозгами.

Михаил тут же уставился на ломоть. В дворцовой учебной комнате кусок хлеба смотрелся дико. Старший брат старательно держал лицо, хмуря брови. У стены презрительно поджал губы Ламсдорф — в генеральскую картину мира этот урок не вписывался.

— Чудес сегодня не завезли, Вашие Высочества, — подшутил я над мальчишками. — Будем изучать одно испорченное утро.

— Из-за хлеба? — прыснул Михаил.

— Да, — я улыбнулся. — Хлеб тут единственное невинно пострадавшее лицо. — Я постучал тростью по ножке стола. — Его с вечера приготовили в дорогу. Только никто никуда не поехал.

Младший растерянно на меня посмотрел. Да, не привыкли они к моему странному юмору. Ничего, это дело поправимое.

Подвинув записку на середину стола, я задал вводные:

— Итак, дано: маленький загородный двор. Раннее утро. Фельдъегерю нужно срочно доставить это послание лекарю. Нет никаких заговоров или пожаров, просто ночью барин занемог. Лошадь оседлана. Гонец в сапогах. Бумага написана. Вопрос первый: как будем отправлять человека?

— Дать приказ и вывести коня, — сходу выпалил Николай.

— Годится. Дальше?

Будущий император нахмурился, соображая.

— Осмотреть упряжь.

— Блестяще. Вы только что срезали мне половину лекции.

Михаил наигранно возмутился:

— А мне что?

— Спасать фельдъегеря от голода, ключа и вот этого, — я подцепил наболдашником трости обрывок ремня. — При осмотре выясняется пренеприятнейшая вещь. Пряжка-то лопнула. Металл уставший, кожа дрянная. Самое смешное, что накануне вечером трещину видели и клятвенно обещали поутру заменить.

Николай брезгливо покрутил рванину в руках.

— Выпороть конюха.

— Справедливо. Конюх стонет на конюшне. Гонец поскакал?

Мальчишка осекся, разгадав подвох. Виноватый назначен, а воз и ныне там.

Подвинув медный ключ, я продолжил усложнять задачу:

— Целый ремень лежит в кладовой. Кладовая под замком. А эконом, стервец, укатил на рынок за хорошей крупой, потому что повар спозаранку поднял хай. Ваши действия?

— Послать за экономом! — оживился Михаил.

— Вариант. Бегайте по рынку, ищите. Тем временем посланник тоскливо взирает на лошадь.

— Выходит, эконом виноват, — резюмировал старший.

— Безусловно. — Я сгреб ключ со стола и спрятал в карман сюртука. — Эконома я убрал. Дверь все еще заперта.

Николай сердито засопел. Такая математика ему не нравилась. Наказание выписано, а система не работает. Мне кажется, что он готов был возмутиться тем, что так не бывает и я намеренно все усложняю. И в чем-то он прав, вот только зачастую судьбы империи решались именно такими вот глупыми стечениями обстоятельств. Пусть думают. Бытовые «загадки» полезны, заодно я наконец сделаю выводы о том что из себя представляют эти двое. Ведь я прекрасно знаю их судьбу. Мне только интересно, насколько в этой реальности они похожи на самих себя. Вдруг мне все же удалось сдвинуть историю с ее колеи.

— Погодите, а почему запасных ключей нет у старшего по двору? — вдруг встрял Михаил.

— Хороший вопрос, — хмыкнул я. — Вы ищете способ сделать так, чтобы решить дело, а не найти крайнего.

Мое высказывание заставило Ламсдорфа брезгливо поморщиться. Переживет.

Настал черед деревянной ложки.

— Пока мы бегаем за ключом, на сцену врывается повар и требует вернуть инвентарь.

— На кой-черт фельдъегерю ложка? — изумился младший.

— Ни на кой. В этом и трагедия. Поварешкой мешали кашу для дворни, потом схватили зачерпнуть овса в торбу, потому что мерная кружка исчезла в неизвестном направлении. Вчера ее якобы «клали на место».

Михаил наконец-то понял, что это просто утрированный абсурдный юмор. От осознания этого он согнулся пополам, зажимая рот кулаком. Николай, кажется, тоже понял «юмор» и растерял царственную спесь. Что удивительно, даже Ламсдорф изобразил полуулыбку. Так вот чем тебя можно пронять? Абсурдный юмор?

Я подытожил:

— Итак, лошадь бьет копытом, бумага ждет. Но ремень в кладовой, ключ на рынке, кружка пропала, а голодная дворня требует каши. Кто крайний?

Старший приосанился.

— Конюх. Он недосмотрел с вечера.

— Отлично. — Я смахнул ремень на край стола. — Выпороли. Едем?

Михаил почесал нос:

— Кладовая заперта.

— Эконом! Увез ключ! — упрямо гнул свою линию Николай.

— В Сибирь его. — Я постучал пальцем по месту, где лежал ключ. — Что-то поменялось?

— Ремня-то нет, — тихо констатировал Михаил.

— И каша не жрамши, — добавил я в тон.

Братья снова переглянулись. Ложка на столе теперь выглядела проблемой.

— Может, повара наказать? За шум? — неуверенно предложил младший.

— Орет он действительно знатно. Жаль, криком упряжь не зашьешь.

Князья хихикнули. Я скосил глаза на графа — тот усиленно изучал корешки книг в шкафу. Тяжело старому вояке смотреть на этот балаган.

Придвинув оставшийся реквизит друг к другу, я сменил тон:

— Все гораздо проще. Не нужно подвигов и секретных приказов. Чтобы курьер отбыл, требуются гонец, конь, целая сбруя и доступ к инструментам. Точка. Но один отложил починку на утро, второй забрал связку, третий посеял мерку. Трое идиотов играючи сломали работу на ровном месте.

Николай буравил взглядом сукно.

— Выходит, виноваты все вместе?

— Слово «все» означает «никто». Отвечать будет каждый за свое. Только экзекуции надо проводить потом. Первоочередная задача — выпровадить курьера.

Михаил осторожно подвинул хлеб к записке.

— Можно хоть накормить бедолагу.

— Хлеб вообще молодец. — Я кивнул. — Лежал, ждал, никому не мешал. Эталонный госслужащий.

Николай весело фыркнул.

— Ну, и как будем чинить все это? — спросил я.

Будущий самодержец не спешил с расправами. Мальчишка соображал.

— Проверять амуницию вечером. Поломки записывать.

— Так.

— Завести дубликат ключей для дежурного! — вставил Михаил.

— В точку.

Николай покосился на злосчастную ложку:

— Прибить мерную кружку гвоздем к стене. Или купить вторую. Дешевле обойдется.

Михаил ткнул пальцем в записку:

— А гонца будить затемно, пока повар не поднял вой.

— Государственно мыслите, Ваше Высочество. Половина дел в России решалась бы успешнее, делай мы их до того, как проснется какой-нибудь повар.

Михаил улыбнулся, Николай вторил брату.

Выстроив предметы в ровную линию, я наглядно продемонстрировал им цепочку событий. Никаких тайн мадридского двора. Обычное разгильдяйство и надежда на русское «потом».

— Катастрофа происходит не в тот момент, когда все бегают и орут. Она начинается накануне, когда кто-то заметил мелкую пакость и решил: «А, до завтра потерпит».

Николай молча взял треснувшую пряжку и положил ее в самое начало цепочки.

Больше я ничего не разжевывал. Поняли — и ладно. Получилось немного сумбурно, но суть они уловили.

Смахнув обратно «инвентарь», я выставил на обозрение две одинаковые склянки. В одну плеснули густой горькой настойки, во вторую — подкрашенной водицы. На вид — близнецы-братья. Рядом легла красная шерстяная нитка.

— Вводная вторая, медицинская, — объявил я. — Больному прописали микстуру. Слуга перепутал склянки и принес не то.

Николай сходу выдал:

— Высечь слугу!

Прямо как по уставу, я даже внутренне ухмыльнулся, сразу почуял угрозу и потребовал крови.

— Справедливо, — ответил я. — Врачебная ошибка часто стоит жизни.

Михаил потянулся было к стеклу, однако вовремя отдернул руки. Скосил глаза на меня, затем на Ламсдорфа. Генерал стоял у стены соляным столбом, но слушал уже без прежнего скепсиса. Видимо, решил, что мои закидоны имеют право на существование.

— Они же одинаковые, — подал голос младший.

— Есть такое, да.

— Как тогда слуге отличить?

— Спросить, — отрезал за меня Николай.

— Блестяще.

Подцепив рецепт, я пододвинул его старшему князю. Писал я дома левой пяткой, имитируя почерк лекаря, свято уверенного, что челядь обязана расшифровывать его каракули телепатически.

Николай брезгливо прищурился.

— Мазня какая-то.

— А если холоп вовсе грамоте не обучен? — подбросил я.

— Такого нельзя посылать за лекарством.

— Принято.

Вернув записку, сдвинул пузырьки вплотную друг к другу.

— Итак, первого негодяя мы выпороли. Наступает завтра. К этой же полке топает другой слуга. Флаконы стоят рядом, каракули врача не изменились. В спальне воет пациент, надсмотрщик орет, доктора след простыл. Ваши прогнозы?

Будущий самодержец насупился. Понятная ему схема не сработала, экзекуция проведена блестяще, но от повторной катастрофы она, зараза, не спасает.

Михаил сцапал красную нитку:

— Может, привязать на нужную?

— Действуйте.

Младший старательно обмотал горлышко одной из склянок. Вышел корявый, зато приметный узел.

— Теперь и дурак не перепутает, — довольно резюмировал он.

Николай разглядывал шерстяную нитку с явным отвращением. Сама мысль о том, что жизнь больного висит на куске красной пряжи, его коробила.

— Нитка может слететь, — припечатал он.

— Запросто. Значит, одной нитки мало. Что еще?

Михаил набрал в грудь воздуха, однако промолчал, уступая брату. Умный ход.

— Хранить порознь, — распорядился Николай. — Отраве не место рядом с питьем.

— Уже теплее.

— А пустую тару немедленно выкидывать.

— Идеально.

После паузы, старший упрямо процедил:

— Но слугу все равно выпороть.

Одергивать его я не собирался. Начни я сейчас разводить сопли и обесценивать наказание — потеряю парня навсегда. Такие натуры мягкотелость презирают.

— Выпороть, — согласился я. — Только экзекуция нужна для осознания цены ошибки, а не ради сотрясания воздуха. А вот следом старший обязан перетряхнуть полку, заставить лекаря писать как нормального человека и впредь не посылать неграмотных туда, где нужно читать. Логично?

Вопрос задавил задуматься. Младший князь подхватил бутылочку с водой и отставил ее на самый край стола.

— Так надежнее.

— Люди сами роют себе могилу, когда бросают опасное вперемешку с безопасным и уповают на русское авось.

Михаил поспешно убрал пальцы от стекла, словно оно раскалилось. Николай, проследив за этим жестом, переставил меченую склянку в сторону и придвинул к ней злосчастный рецепт.

— Выходит, виноват не один. Опять.

Выдавил он это сквозь зубы. Его картина мира дала трещину. Виновный наказан, а проблема осталась — для Николая это звучало как личное оскорбление.

В этом насупленном подростке уже проступал железный стержень: маниакальная тяга к строю, ненависть к бардаку и рефлекс карать за нарушение устава. Сама по себе эта черта — не порок. Государству нужны люди, умеющие жестко спросить за результат. Главное, не перемудрить с этим.

Разумеется, толкать речи о будущем я не стал.

— Искать крайнего нужно всегда, Ваше Высочество. Иначе любая служба сгниет за месяц. Однако если после показательной порки склянки остались на тех же местах, завтра жди трупа. Порядок должен работать на опережение беды.

Ламсдорф перевел взгляд с меня на Николая. Такая расстановка акцентов ему нравилась, да и крыть было нечем. Я не призывал миловать идиотов, просто учил не зацикливаться на поиске козла отпущения.

— А если этот лекарь опять начнет писать так? — не унимался Михаил.

— Значит, управляющий заставит его переписывать.

— Так он же взбеленится!

— И флаг ему в руки. Больному от оскорбленных чувств доктора ни холодно ни жарко.

Михаил тихо хмыкнул. Выскочило у меня фраза из будущего, но им она зашла.

Если я сейчас сам разжую мораль, весь эффект от урока пойдет прахом. Мальчишки просто заучат правильную формулировку и выкинут ее из головы. Вывод должен созреть у них самих — тогда есть шанс, что он приживется.

Ламсдорф хранил у стены гробовое молчание. Обычно такая придворная немота не сулит ничего хорошего, но сейчас она играла мне на руку. Генерал терпеть не мог мои методы.

Я молча сгреб реквизит в футляр.

— На следующем занятии займемся серьезным делом, — бросил я напоследок. — Более того, без помощи Ваших Высочеств мне один заказ не осилить.

Михаил радостно вскинулся, а Николай, как ни старался сохранить невозмутимость, все равно покосился на меня с неподдельным интересом.

Откланявшись и выслушав сухую реплику Ламсдорфа о времени следующего визита, я вышел в коридор. В классе остались двое пацанов, которые только что опытным путем уяснили: порка не чинит сломанную систему и никаких революций в сознании. Просто крошечный сдвиг в нужную сторону.

Карета ждала у подъезда. Кучер гнать не рисковал, питерские дороги раскисли, колеса вязли в жиже. За окном проплывала весенняя распутица. Извозчик материл дворника, бабы с корзинами жались к стенам, спасаясь от брызг, какой-то пацан в безразмерном кафтане волок дрова, путаясь в мокрых рукавах.

Столица занималась своими делами. Пока экипаж трясло на ухабах, из головы не шли ни Мария Федоровна, ни предстоящее пари, ни заказы. Перед глазами стоял Николай, застегнутый на все пуговицы, прячущий за агрессией обычный детский страх перед хаосом.

Ребенок не виноват в том дерьме, которое взрослые заботливо грузят ему в голову. Проблема в том, что потом этот ребенок вырастает. Получает абсолютную власть. И начинает перекраивать империю по тем лекалам, которые усвоил. Детские страхи, унижения и привычка к бессмысленной муштре выплескиваются ссылками, казнями и проигранными войнами.

Взять того же Павла Петровича, их отца. Матушка всю жизнь держала его на коротком поводке у самого трона, но сесть не давала. Учила жрать обиды, подозревать всех и каждого, ждать удара в спину. А потом человек дорвался до короны и начал кроить империю единственным знакомым способом, через паранойю, гатчинские плацы и мелочные истерики. Все вокруг ахали — надо же, какой странный тиран! А чему удивляться? Человека тридцать лет начиняли порохом, а потом искренне поразились, что он рванул и разнес половину дворца.

Или Людовик во Франции. Ребенком насмотрелся на Фронду, когда всякая аристократическая рвань вытирала ноги о королевскую власть. Вырос, отстроил Версаль и согнал туда всю эту спесивую шляхту. Заставил их грызться за право подать монарху ночную рубашку или постоять у нужника. Вельможи думали, что греются в лучах Короля-Солнца, а он просто посадил их на золотую цепь, отомстив за детские страхи.

Далеко ходить не надо — вон, Наполеон. Нищий корсиканец с дурацким акцентом в парижской военной школе. Столичные снобы смотрели на него как на кусок грязи. Мальчик вырос и доказал, кто тут главный. Только для компенсации его подростковых комплексов понадобились Великая армия и половина перекроенной Европы. Великие чудовища почти всегда вырастают из пацанов, которых в свое время либо недолюбили, либо слишком качественно втаптывали в грязь.

Я снова вернулся мыслями к Николаю.

Внушать ему абстрактные идеи о милосердии — дохлый номер. Да и вредный. Стране в будущем понадобится железная рука, чтобы выгрести из грядущего болотца. Расхлябанности хватит с избытком. Но эта твердая рука не должна быть слепой.

Если пацан усвоит, что кладбищенская тишина после экзекуции и есть истинный порядок… Люди ведь молчат не только от радости. Чаще всего они помалкивают от страха, чтобы не получить плетей за треснувшую пряжку до того, как она окончательно лопнет.

Именно эту разницу я и пытался вбить им в головы, простыми вещами, которые князья сами сегодня двигали по столу.

Николай не стал добрее, да ему это и не нужно. Он сделал более важный шаг: на пару минут разглядел за спиной виноватого гнилую систему. Для мальчишки — мелочь. А вот для будущего императора — навык, который однажды спасет не одну губернию.

И если привычка искать причину раньше виноватого приживется в голове будущего государя, то это перевесит мои пневматические винтовки.