Глава 10

Я промолчал.

Кучер уже осаживал лошадей у ворот. В щели тянуло, зима вроде бы отступила, оставив после себя почерневшие сугробы у стен да залитые водой колеи. Лошади осторожно переставляли ноги по брусчатке. Рядом со сторожкой чадил фонарь, бросая дрожащие желтые блики на мутное стекло.

В темном окне кареты словно отпечатались проклятые строки Марии Федоровны. Вдова Павла та еще интриганка.

Экипаж вкатился во двор. Слуги не спали, правда обошлось без дурацкой суеты.

Как только лакей распахнул дверцу, я выбрался наружу. В сенях меня сразу обдало печным жаром. Дворовые проворно стянули плащ и забрали шляпу, тут же донесся зычный голос Анисьи:

— Полотенце чистое тащи! И воду горячую, да пошевеливайся!

Фигнер переступил порог следом, пристроившись у стены. Стягивая перчатки, я растирал пальцы, мышцы затекли после целого вечера светских расшаркиваний.

Возвращаясь к брошенному в карете вопросу, я ответил:

— Императрице я служить не нанимался. Но и отказать не в силах.

Его лицо осталось непроницаемым. Кажется, он уловил контекст, я отказывался играть роль придворной марионетки, соглашаясь на ювелирный вызов.

— Понял, — донеслось от Фигнера.

Из коридора вынырнул Прошка. Волосы всклокочены, рубаха застегнута криво, а глаза сонные. Услышал стук колес и подхватился — переживал, стервец.

— Григорий Пантелеевич… — пацан осекся, разглядев мою перекошенную физиономию.

Да уж, устал я знатно. Даже хотелось рявкнуть на него, прогоняя спать. Пришлось взять себя в руки. Мальчик не виноват в моем дурном настроении.

— Не спится? — проворчал я, смягчая тон. — Ладно, тащи бумагу и ручку.

Прошка подобрался, а после умчался в кабинет.

В сенях нарисовалась Анисья с перекинутым через руку полотенцем. Она окинула меня цепким взором, замечая раздражение и вымотанность.

— В кабинет пожалуйте, — скомандовала она. — Вода поспела, самовар гудит. Мясо, огурчики.

— Анисья, мне сейчас не до этого…

— Сначала надобно умыться и поеть! — отрезала она, удивляя напором. — На пустой желудок таких дел наворотите — на утро сами ужаснетесь.

Фигнер деликатно отвернулся к двери. Смеется, негодник?

Внутри как-то отпустило напряжение. Дома всем плевать на мою политическую ценность, здесь следят, чтобы хозяин не упал в голодный обморок.

— Четверть часа.

Она уперла руки в бока:

— Григорий Пантелеевич… У вас такой вид, что один чай тут бессилен.

Я непроизвольно улыбнулся.

— Уговорила.

Анисья умчалась на кухню. Без нее мое поместье давно превратилась бы в захламленную мастерскую с топчаном в углу.

Слуга уже пристроил таз в умывальне. Плеская в лицо горячую воду, я усердно смывал остатки раздражения. Натянув сухую домашнюю рубаху, я с облегчением выдохнул. Старый халат пахнул воском.

На столе дожидались хлеб, мясо и соленья. Анисья над душой стоять не стала — заставила поужинать, но не душила опекой. Смел я все это в пару минут. Организм настойчиво требовал своего.

К моменту, когда Прошка скользнул в кабинет с письменным прибором, голова прояснилась. Пацан ловко расставил все на столе.

Пристроившись на краешке стула, ученик терпеливо ждал, это видать его любопытство распирало, однако парень держал язык за зубами.

— Не сожрали меня, не боись, — буркнул я. — Просто попытались загнать в угол.

Прошка вскинулся:

— Вывернулись?

— Пока да.

Я придвинул чистый лист. Писать ответ Марии Федоровне я не собирался. Сперва нужно обезопасить тылы.

В Архангельское решил отправить короткие депеши. Люди там тертые, рассусоливать бессмысленно. Темп сохраняем, допуски остаются прежними. Опасные материалы под замок, спорные моменты проверять дважды. Ивана заставь беспрекословно подчиняться Беверлею, пускай засунет свою удаль куда подальше.

Через час все было готово, письма переданы Прошкой курьеру.

Но нормально поспать не удалось. После дворцового приема сон упорно не шел. Едва прикрыл веки — сразу всплывала гостиная Марии Федоровны, улыбки фрейлин, строки записки и эта удавка про «будущий дом». Под утро реальность смазалась, все же побыл в некоем полусне.

Из дремы меня вырвал голос Анисьи. За дверью она вполголоса, но с угрозой песочила кого-то из дворовых. Провинившемуся наверняка хотелось сквозь землю провалиться.

— Дворцовую слякоть на ночь оставляют только бездельники, — чеканила она. — Мягче три. Сдерешь кожу — к графу Толстому отправлю, будешь у него с недельку на полигоне подметать.

Разглядывая трещинки на потолке, я вдруг поймал себя на мысли, что морок Вдовствующей императрицы отступил. Я с облегчением перевел дух.

Нос уловил запах чая и свежей выпечки. Снизу донесся грохот. Кто-то крался по коридору. Челядь давно стояла на ногах, просто меня берегли от лишнего шума.

Возле тазика для умывания дожидалось чистое полотенце.

Плеснув в лицо воды, я натянул домашний сюртук, подхватил трость и спустился в кабинет. Прошка дремал у стола над черновиками. При моем появлении он вскочил как ужаленный. Вид всклокоченный и сонный. На самом краю столешницы сиротливо черствел надкусанный кусок хлеба.

Я выразительно уставился на горбушку. Ученик виновато потупился.

— Иди завтракать, трудоголик, — велел я, устраиваясь в кресле.

Парень хотел поспорить, но наткнулся на мой прищур и направился на кухню Интенсивно работать челюстями.

Я вспомнил вчерашние послания. Вроде ничего не забыл. Юсупов прекрасно знает, как охранять периметр. Толстому нет нужды разжевывать вред длинного языка у людей с ружьями. Кулибин порвет любого за самовольное вмешательство в его вотчину.

Около полудня в дом потянулись сплетни. Принес их обычный дворовый вернувшийся из города, который шепнул Анисье о долгих кулуарных беседах в Зимнем. Обсуждали барона Саламандру и присутствие неких «барышень». Анисья запретила разносить слухи по людской. Поставив передо мной свежую чашку чая, она вполголоса посоветовала загрузить челядь работой от греха подальше.

Поблагодарив за бдительность, я сказал, что она сама справляется с этим. Получив мое одобрение, будто оно ей действительно было нужно, Анисья распорядилась перетряхнуть дорожную кладовую, разобрать закапанные воском подсвечники и провести ревизию муки на кухне. Праздная дворня обычно греет уши, а вот заваленная тяжелой работой быстро забывает о столичных интригах.

Вскоре нарисовался посыльный от Варвары с запиской. Она была рада моему приезду, обещала навестить. Сообщала, что клиентки аккуратно прощупывали почву. Одна интересовалась порядком приема заказов в связи с грядущим «домашним устройством» барона. Другая переживала за статус старых клиенток из-за моего «нового положения». Слухи будто в деревне разносятся, а еще столица…

Сплошной проброс слухов.

Мария Федоровна еще даже не получила мой ответ. Пари не принято, невеста не названа. Зато публика вовсю обсуждает мою будущую свадьбу и перестановки в бизнесе. Виртуозная работа, никаких прямых приказов, пара многозначительных улыбок в нужной гостиной запускают цепную реакцию по всем салонам.

Варваре полетел ответ: график работы прежний, старые договоренности в силе. Тему мифического дома я просто проигнорировал. Оправдываться перед сплетнями — только подливать масла в огонь.

Я отложил ответ Марии Федоровне на двое суток. Трусость или желание выдержать театральную паузу тут ни при чем. Напиши я сразу — и первый же черновик пришлось бы предать огню — думаю, «наговорил» бы гадостей. Второй вариант наверняка вышел бы чересчур подобострастным, после вспышки гнева маятник часто качается в сторону лакейских поклонов. Требовалось пройти по лезвию. Вдовствующая императрица должна увидеть, что вызов принят, однако играть по ее правилам я отказываюсь.

За это время усадьба вернулась к привычному ритму. Анисья загрузила дворню работой до седьмого пота. Кухня щедро источала ароматы печного жара и свежего хлеба. Две короткие записки от Варвары из лавки лишь подтвердили опасения, что слух пошел в массы.

На третье утро, после крепкого чая, я заперся в кабинете. За окном дворник с остервенением сгребал в кучу весенний мусор. А я сверлил взглядом чистый лист бумаги, словно примериваясь штихелем к девственной золотой пластине.

За соседним столиком Прошка приводил в порядок инструмент.

Первый черновик я забраковал. Формально придраться не к чему, но между строк отчетливо читалось мое бешенство от монарших манипуляций.

Второй вариант оказался еще хуже. Поймав себя на том, что машинально вписал в текст изящный пассаж про свой «будущий дом», я грязно выругался и жирно перечеркнул страницу. Использовать терминологию противника, значит добровольно лезть в петлю.

Я придвинул третий лист. Начал с полного титула, затем выразил глубокую признательность за возможность подтвердить делом наш недавний разговор. При этом решил не упоминать свое будущее или какие-то матримониальные планы. Я ограничил содержание темами ремесла, вкуса и сроков.

Следом шло официальное согласие на профессиональное испытание. Фразу пришлось вычищать от малейших следов обиды. Суть сводилась к следующему, к тому, что желание Ее Величества увидеть торжество мысли и мастерства над банальной стоимостью камней требует особого подхода. Купить булыжник и впихнуть его в типовую оправу можно за неделю. А вот создать подлинный шедевр можно после долгого отбора сплавов, температурных тестов и поиска идеальной формы.

Вдаваться в технологические дебри я не стал. Секреты технологии обязаны оставаться в стенах мастерской. Чем меньше деталей бродит по дворцовым коридорам, тем сложнее обесценить готовое изделие.

Срок сдачи я обозначил к Новому году. И следил за формулировками, избегая просьб об отсрочке. Тон оставался деловым, для достойного выполнения монаршего вызова требуется время. Отказ автоматически превратит высочайшее испытание в рядовой заказ на побрякушку. Уж в таких нюансах Мария Федоровна разбиралась.

В итоге, в моем ответе отсутствовали невесты, брачные узы и домашний уют. Оспаривать право императрицы лезть в мою жизнь я не стал — вступая в дискуссию, ты легитимизируешь предмет спора. Я попросту вымарал эту тему из повестки. На завуалированное приглашение накинуть удавку ответил готовностью выполнить сложный ювелирный заказ.

Перечитав готовое послание дважды, я хмыкнул.

Вывел размашистую подпись: барон Григорий Пантелеевич Саламандра.

Задержав взгляд на чернильных вензелях, я усмехнулся. Давно исчез подмастерье Поликарпова, испарился покорный исполнитель дворцовых прихотей, бесследно растворился загнанный в угол жених. На бумаге расписался независимый барон и опытный ювелир. Пафосно? Плевать. Я сам устанавливаю собственные правила игры. По крайней мере, если есть возможность.

Фигнер выделил своего человека, серого, незаметного топтуна. Я лично вручил ему запечатанный пакет.

— Передать прямо в руки.

Молчаливый курьер спрятал письмо под камзол, подальше от уличной сырости, и растворился за дверью.

Формально пари заключено. Однако на стол Марии Федоровны ляжет деловой контракт. Теперь ход за ней: императрице придется крепко подумать, как урезать сроки, не уничтожив при этом сам дух придуманного ею испытания.

После отправки депеши в Зимний я даже выдохнул. Стало легче на душе. Но при этом, ждать у моря погоды — удел тех, кому нечем занять руки и голову.

Поэтому я с головой ушел в работу.

С утра навестил ювелирную лавку. Варвара встретила меня радостно, соскучилась по своему кумпаньону. Она была все той же, деловая собранность управляющей, отбившей за последние дни десяток бестактных расспросов и пару наглых попыток влезть без очереди. Из мастерской доносился визг мелкого инструмента, в воздухе стояла взвесь каменной пыли. За стеклянной стеной матерился мастер, уронивший крошечный винт в стружку. Его подмастерье ползал на карачках, разыскивая пропажу.

Варвара придвинула мне книгу заказов. Клиентура стала богаче, осторожнее и в разы въедливее. Раз она мне их сует, значит есть много тяжелых и необычных заказов. Она рассказывала, как сегодня утром вновь отбивалась от слухов. Особо любопытные дамы ненавязчиво интересовались сроками моей «занятости при высочайшем дворе». Варвара парировала эти выпады, любопытство клиенток оставалось неудовлетворенным, зато кошельки исправно худели. Пробежав глазами стройные столбцы оплат, отсрочек и закупленных материалов, я проникся к ней искренним уважением. Эта женщина просто умница.

Раздав все заказы мастерам, указав что и как делать, я с разочарованием понял, что сложных заказов-то и нет, все было в пределах мастерства моих подчиненных. Поэтому я вернулся с чистой душой в поместье.

Там я направился в свою подземную лабораторию. В отличие от просторной архангельской мастерской с ее громоздкими станками, здесь царила теснота. Низкий каменный свод, забитые реактивами шкафы, отдельный стол для тонких операций. Несмотря на растопленную Прошкой печь, сырость быстро пробиралась под одежду. Я велел парнишке застегнуть жилет на все пуговицы — подвальный холод вгрызается в кости надолго.

На столешнице я разложил свой будущий бунт против Марии Феодоровны. Куски цветного стекла, старые запасы эмалевых порошков, тончайшая проволока, серебряные полоски и слюда. Ступка, щипцы, лупа. Прошка пожирал богатство глазами, но руки держал при себе. Дисциплина растет.

Я подцепил щипцами обычную эмалевую пластинку на металлической подложке и поднес к свече.

— Смотри. Цвет лежит на дне. Надежно и предсказуемо.

Ученик вытянул шею.

— А для Ее Величества это пойдет?

— Пойдет. И именно поэтому мы так делать не будем. Подобного она навидалась сполна.

Отложив пластинку, я взял пустую рамку с проволочными ячейками, без всякой подложки.

— Здесь дна нет. Только стенки. Эмаль должна держаться между ними и пропускать свет насквозь. Чуть передержишь в печи — получишь мутную лужу. Сделаешь ячейку шире допустимого — стекло треснет или высыплется. Дернешься раньше времени — начнешь все с нуля.

Прошка недоверчиво посмотрел на свет сквозь пустую рамку.

— Выходит, это вроде крошечного окна?

— Вроде того. Только это окно дама повесит себе на грудь, а мастер перед этим изведет гору бракованных деталей.

Пацан остался серьезным, понял, что я не шучу.

Первую пробную плавку мы провели ради тренировки моторики. Я заставил Прошку скрупулезно фиксировать размер ячеек, толщину перегородок, пропорции порошка и время выдержки. Поначалу он недоумевал: зачем протоколировать заведомый брак?

— Если эксперимент провалится, эти записи покажут нам, где именно мы свернули не туда, — пояснил я, наблюдая за его скрипящим пером. — Брак без документации — это мусор. Задокументированный брак — ступенька к результату.

В его тетрадке кривым почерком появилось: «мусор без памяти». Смешок я сдержал. По сути так и есть. Главное, суть уловил верно.

Ближе к вечеру, когда мы с Прошкой остужали очередную запоротую пластинку, на лестнице нарисовался Фигнер. Вниз спускаться не стал, встал на границе света и тени.

— Мадам Элен в столице, — бросил он.

О как.

Я аккуратно положил щипцы на жаропрочный кирпич.

— Где?

— Видели ее возле дома на Миллионной.

Мне нравится подход Фигнера. По сути, он подчиняется Екатерине, поэтому, люди Сперанского, а я думаю, что Элен именно его человек, у Фигнера на особом контроле. Тем лучше.

Прошка с удвоенным усердием загремел ступкой, делая вид, что оглох на оба уха.

Я не стал развивать тему. Появление Элен означало, что в уравнение с Марией Феодоровной и дворцовыми слухами добавилась новая переменная. С Элен никогда не угадаешь, действует она сама или лишь пускает пыль в глаза.

Фигнер ушел. Ученик, дождавшись, пока стихнут шаги, так и не проронил ни слова. Умница. Не каждое имя, всплывающее в подвале, должно становиться темой для расспросов.

Спустя неделю Ответ от Катишь прибыл.

Я торчал в подземелье, грязно ругая очередную помутневшую в печи ячейку. Прошка строчил в тетради состав неудачной смеси. Сверху раздались голоса, позвали Фигнера. Вскоре он спустился в мастерскую, сжимая в руке конверт.

Курьер, по словам Анисьи, был уделан дорожной грязью по самые уши. От шинели разило конским потом. То, что пакет передали лично Фигнеру, минуя дворню, уже говорило само за себя.

Конверт был измят. Сургучная печать Катишь уцелела. Я подцепил ее тонким ювелирным ножом.

Внутри обнаружился огрызок бумаги с парой торопливых строчек:

«Моя мать не блефует в таких играх. Она выбрала поле боя. Оружие выбирайте сами. Постарайтесь не проиграть».

Я свернул листок.

Взгляд уперся в стол. На кирпиче остывала наша последняя запоротая плавка, помутневшее стекло, крошечные кривые ячейки. Отличная метафора ситуации.

Подцепив уродливую пластинку щипцами, я поднес ее к огню. Свет бессильно вяз в мутном стекле.

Я зачем мне делать именно такой заказ? Можно же сделать кое-что поинтереснее.

На моей физиономии растеклась глупая улыбка. Кажется, я придумал достойный ответ, воплощающий в себе все мое мастерство.

Прошка, заметив мое настроение, радостно хмыкнул и начал тереть руки в предвкушении нового дела. Знает уже меня, как облупленного, паршивец.