Глава 9

Я мысленно выматерился так, что покойная бабка из прошлой жизни велела бы вымыть мне рот хозяйственным мылом.

Кучер гнал нашу карету. Мы тряслись по мокрому камню и ловили взглядом мелькающие за стеклом фонари и караульные будки.

Сжимая развернутый лист, я обнаружил, что забыл как дышать.

Фигнер деликатно помолкивал. Ему хватало наблюдений: вот я проглядел первые строки, запнулся, добрался до конца и уставился в пустоту.

Пришлось перечитать послание.

Государыня выводила буквы уверенно, шлейфа духов не было. Автору письма неведома робость, она ставила силок.

'Барон Саламандра.

Сегодня Вы изволили рассуждать о вещах, коим надлежит соответствовать как веяниям моды, так и нраву их владелицы. Желаю предоставить Вам случай доказать правоту Ваших суждений на деле.

Если Вы представите украшение, способное удивить меня мыслью и мастерством, я сочту Ваши доводы о преждевременности семейного устройства заслуживающими внимания.

В случае же уклонения от испытания или недостойного исполнения, буду вправе полагать: забота о Вашем будущем доме не терпит отлагательств.

М. Ф.'

Эту бумагу я держал двумя пальцами.

Позднее пришла злость, больно хитро все обставили, чисто.

Императрица обошлась без грубого слова. Государыня лишила меня зацепок для возмущения принуждением.

«Семейное устройство». «Будущий дом». «Забота».

Слова-то какие мягкие, материнские. Только под каждым спрятан хороший рыболовный крюк.

Я попытался усмехнуться, однако подавился собственным весельем. От подобной ловкости зверски чесались руки впечатать кулак в обивку кареты. Пришлось сдержаться: Фигнер смотрит, да и возраст у меня давно не мальчишеский, чтобы психовать из-за придворной оплеухи.

А ведь знакомые же приемчики. В моем будущем для такого придумали кучу цветастых терминов вроде манипуляции, фрейминга, токсичного контракта или выбора без выбора. Здесь это именовалось заботой Вдовствующей императрицы.

Формально руки мне никто не выкручивал. Замечательно. Схватить барона, притащить к алтарю и насильно обвенчать не посмеет ни одна живая душа. При всех местных нравах откровенная принудиловка вызвала бы скандал. Александр ничего подобного на дух не переносил. Екатерина Павловна непременно подняла бы бурю, да и Юсупов стороне не остался бы. Сперанский наверняка настрочил бы доклад.

Императрица пыталась заставить меня выставить неблагодарным при отказе.

Уклонился от испытания? Выходит, барон Саламандра струсил. Охотно принимал милости, титул, покровительство и жирные заказы. Зато стоило императрице попросить «сущую безделицу» — пошел на попятную. Или вообще возомнил себя птицей слишком высокого полета.

Я даже представил картину расползающихся по столичным гостиным шепотков. Громкие сплетни давить легко, а вот въедливое шушуканье… За чайным столиком обронят фразу о внезапной гордыне барона. Какой-нибудь старик в кресле прошамкает насчет склонности ремесленного люда к зазнайству. Молодой офицер снисходительно добавит, дескать, у горна Саламандра хорош, однако в приличном обществе пасует. И сплетня станет истиной.

И при этом в случае моего проигрыша государыня наверняка ласково улыбнется и посетует на растраченный впустую талант, остро нуждающийся в крепком семейном тыле. Заботливо подсунутая после этого девица покажется окружающим лекарством от моей личной неустроенности.

Взгляд снова зацепился за фразу «удивить меня».

От этого пробрало. Судьей, мерилом удивления, арбитром приличий и сроков назначалась она сама. Эдакий придворный подлог.

Притащи я ей хоть пуд алмазов или невиданную механику — ответом станет приподнятая бровь — любопытно, но чересчур смело. Или работа тонка, впрочем, сердце совершенно не трогает. Возразить-то некому, ведь оценивается степень личного удивления Ее Величества, не объективная ценность изделия.

А что, если она заранее решила остаться равнодушной?

Вполне возможно, Вдовствующая императрица сделала уверенную ставку на мой провал. Искусного ювелира проще подловить на профессиональном гоноре. Предложи хорошему кузнецу невыполнимую работу, и тот сам шагнет в пламя ради демонстрации твердости руки.

Внутри разрасталась ярость. Под ее влиянием мозг начал работать как под допингом.

Раскусила, стерва. Истинной моей сути попаданца она разглядеть физически не могла, зато вычислила мастера.

Я-то готовился держать оборону против навязанного брака, да отбиваться от фрейлин и нотаций о долге. Ждал давления на жалость или одиночество. Государыня обошла баронское тщеславие, нанеся точечный удар по профессиональной гордости.

— От Марии Феодоровны? — подал голос Фигнер.

Сложив и заново развернув проклятый лист, я молча протянул бумагу собеседнику:

— Изучайте.

Александр Самойлович подхватил послание за самый уголок. Текст он пробежал быстро, не выдав эмоций.

— Срока нет, — констатировал собеседник.

И точно. Хоть что-то положительное.

— Назначит, наверное.

Фигнер вернул лист. Он пристально сверлил взглядом в мои пальцы, вцепившиеся в края листа. Еще секунда, и бумага изомнется под давлением ярости. Подавив желание скомкать послание, я заставил себя разжать хватку. Плохая привычка — портить чужой труд из-за собственной досады.

Разгладив сгибы, я сунул письмо во внутренний карман сюртука.

Фигнер помалкивал. Мы выкатились из полосы света уличного фонаря, погрузившись в темноту под мерный перестук копыт. Усилием воли я растер ладонью колено, сгоняя скопившееся в суставах напряжение.

Думай, Толя, думай! Не может быть, чтобы выхода не было.

Отказ равносилен капитуляции. Согласиться — значит добровольно шагнуть в капкан, где судья заранее установила жесткие рамки. Остается только выигрывать время, может, затребовать особые материалы. Долго водить Зимний за нос тоже не выйдет, государыня раскусит этот маневр.

Хуже всего было другое. Я до одури желал принять вызов.

Любой здравомыслящий царедворец на моем месте уже рыскал бы в поисках лазейки, союзников или протекции государя. Я же, скрежеща зубами от бешенства, представлял перед собой рабочий верстак с лампой, штихелями, россыпью камней, тонкими перегородками эмали и долгими часами кропотливого труда.

Но какая же интриганка…

Мария Феодоровна заставила меня жаждать права остаться холостяком через демонстрацию превосходства у ювелирного горна.

Коварство замысла даже вышибло из меня ярость, заставляя жутковато восхищаться чужой многоуровневой интригой.

Откинувшись на спинку сиденья, я прикрыл глаза. Требовалось разобраться в собственных мыслях.

Вдовствующая императрица нажала на триггер, который я добровольно выставил напоказ всему Петербургу, на гордыню мастера.

Александр Самойлович украдкой поглядывал на меня.

Кучер не гнал коней по мокрой брусчатке. После сырого дня экипаж легко мог пойти юзом на каменных поворотах, рискуя переломать оси. Из дверной щели сквозило. В салон просачивался сыроватый запах Петербурга.

— Екатерине Павловне доложить? — вдруг спросил Фигнер.

О как. А почему бы и нет? Да и все равно ведь он обязан ей это сказать, он же ее человек по сути.

— Докладывайте.

Фигнер принял указание. Я прекрасно понимал степень риска: прямо сейчас я открывал сыщику изнанку дворцовых интриг. Выбора не оставалось. Между этими двумя женщинами хватало застарелых обид, влезать туда третьим камнем мне совершенно не улыбалось. Но и оставить как есть я не мог.

Поэтому пришлось рассказать вкратце о приеме. Всякие милые улыбочки государыни с запрятанными за ними ножницами я опустил. Выдал суть. Встретили как потенциального жениха, окружили девицами, поболтали, плавно свернули к домашнему очагу. Напоследок позволили откланяться без формального ответа, сунув вслед послание. Сперва продемонстрировали красивую витрину, затем вогнали крюк под ребра.

Фигнер впитывал информацию бесстрастно.

— Выдернула из Архангельского ради этой беседы, — резюмировал собеседник, стоило мне замолчать.

— Прислала официальный вызов.

— Выдернула. А теперь хочет усадить за работу. Или получить согласие на распоряжение вашей судьбой, Григорий Пантелеевич.

Возразить было нечем.

— Свадьба ей выгодна. Уж больно удачно подобрано время.

Я подался вперед.

— Удачно для кого?

Фигнер скосил глаза на окно.

— Для желающих убрать барона Саламандру из Архангельского.

Архангельское. Пневматика. Кулибинские мастера, допуски, юсуповские земли. Огромный механизм остался там, продолжая работать вслепую, пока я торчу в столице.

— Давайте без загадок. На что именно вы намекаете?

— Требуется проверить французский след.

Я усмехнулся.

— Снова французы? При Вдовствующей императрице?

— Все те же люди.

Александр Самойлович вздохнул:

— Посольство Коленкура готовит смену. Об этом уже шепчутся. У французов сейчас горячая пора. Посол отбудет, однако его уши в столице останутся. Кто-то присягнет новому посланцу, кто-то попытается продать старые секреты дважды. В подобные моменты всякая челядь и конюшенные становятся на редкость болтливыми.

То, что Коленкур действительно паковал чемоданы я и так знал.

— Располагаете какими-то фактами? — подобрался я.

— Дворецкий-наводчик работал не вслепую. Ему четко обрисовали цель. Кто-то грамотно его направлял.

— На Коленкура это пока не тянет.

— Верно. Поэтому я говорю о его связях.

Я нахмурился. Не очень-то хочется верить, что Коленкур участвует в том, что меня хотят отвлечь путем женитьбы. Фигнер продолжил:

— Взять ту же мадам Элен. Она возникает там, где требуется прощупать ваше настроение. Эта беседа в английском клубе. А теперь спешный вызов в столицу под видом заботы о вашем семейном благополучии. По отдельности — случайности. В сумме…

Я нахмурился.

Складывалась паршивая картина. Марии Феодоровне совершенно незачем работать на французов. У императрицы хватало собственных мотивов: интриги вокруг Катишь, рост моего влияния, непонятная возня в Архангельском. Однако ловкий кукловод вполне мог подкинуть ей нужные сплетни в подходящий момент. Сгустить краски вокруг офицеров Юсупова, намекнуть на сомнительные связи барона. И государыня сама сделает ход, совпадающий как с ее интересами, так и с чужими.

Качественная агентурная работа всегда выглядит естественно.

— Какая Коленкуру печаль до моего венчания? — хмуро уточнил я.

— На супругу вашу ему плевать. Главное, отвлечь барона Саламандру от мастерских. Ведь наверняка ему не нравится что такой мастер вдруг пропадает в дали. Чем он там занимается? Зачем и почему?

Да уж, жутко.

Я отвернулся к окну. В мутном стекле маячило собственное отражение, помятый придворный сюртук и осунувшееся лицо.

Коленкур. Для окружающих он блестящий дипломат, доверенное лицо Наполеона, опасный противник. Я же знал его будущую биографию детальнее. Этот человек пройдет с Бонапартом всю войну. Более того, до последнего станет отговаривать корсиканца от вторжения в Россию.

Ценный враг. Паршивая расстановка.

Но и мой личный счет к нему стремительно рос. Элен. Иван. Тот продажный дворецкий. Если Фигнер учуял верный след, теперь он еще и накинул мне на шею брачную удавку.

От следующей мысли я почувствовал легкое недомогание.

У меня есть пневматическая винтовка.

Мы создали оружие скрытного, дальнего боя. Да, еще сырое. Мы сдуваем пылинки с резервуаров, только учимся прицельно бить на дистанции. Однако сама возможность уже есть. Любой человек в прицеле перестает быть важной персоной.

Кровь меня не пугала — в этом времени я насмотрелся всякого и давно растерял иллюзии. Страшило другое. Я впервые ясно осознал, что знание будущего вкупе с новыми технологиями легко превращают любого исторического деятеля в лишнюю деталь. И ее можно вычеркнуть. Оправдать убийство благом России, спасением тысяч жизней в грядущей войне.

Или, убрав Коленкура, случайно сорвать последний тормоз в голове Наполеона. Да уж, задачка.

Я машинально потер переносицу.

— Ваши мысли сейчас далеки от послания императрицы, — заявил Фигнер.

— Ошибаетесь.

— Отнюдь. На фамилии Коленкура у вас резко изменилось дыхание.

Глазастый у меня человек в окружении.

— У меня к французам накопились долги, — признался я.

— Личного характера?

— Уже да.

Фигнер махнул головой, принимая ответ.

Коленкура следовало задвинуть подальше. Временно выбросить из головы саму мысль о французе, запереть ее в дальнем углу сознания, не надо лезть к нему на эмоциях. Сорвусь — и к родному крыльцу подъедет палач.

Тьфу, аж самому тошно.

Ладно, допустим я согласился на пари. Только допустим. Что я мог бы сделать?

Требовалось украшение, способное поразить.

Главная неприятность заключалась в неплохом вкусе самой государыни. Штихель она держала в руке, да и насмотренность у императрицы колоссальная. Через ее руки прошли лучшие вещи Европы, она легко отличала настоящую работу от дорогой безвкусицы. Россыпью брюликов такую даму не возьмешь. При виде камней, от которых любая провинциальная княгиня лишилась бы чувств, Мария Феодоровна снисходительно пожмет плечами. Ей подавай идею.

Притащи я ей уникальный булыжник — равнодушие государыни окажется искренним. Демантоид однажды уже спас мне шею, второй раз этот фокус не прокатит. Бриллианты осточертели императрице. Хитрые механические броши с тайными замочками, микропортретами и раскрывающимися от нажатия лепестками тоже уже отпадают. Ее Величество сразу опознает Саламандру с его любовью к пружинам. Она именно этого и ждет.

Надо ломать шаблон. Заставить искушенный взгляд признать, что подобного уровня вещицы в Петербурге не появлялись очень давно. Возможно — никогда.

Я мысленно перебирал варианты. Искал работу со светом.

Технология обычной эмали примитивна. Кидаешь цветное стекло на металл, суешь в печь — на выходе получаешь гладкую, похожую на леденец поверхность. Дорого-богато, а при моем опыте — весьма надежно. Одно плохо: под цветом всегда находится металлическая подложка. Словно тарелка под слоем варенья.

Существовал иной путь. Витражная эмаль. Техника «plique-à-jour» — от одного только французского звучания сейчас скулы сводило, но сути это не меняло. Дна нет, ведь мастер паяет тончайшую золотую решетку, эдакое крошечное окно с кучей ячеек, и заливает пустоты прозрачной массой. Опора идет на боковые стенки. Стоит поднести готовую вещицу к свече, как стекло вспыхивает изнутри живым огнем. Настоящий миниатюрный витраж на девичьей груди.

Отличный капкан для Ее Величества. Сама технология миру известна давно, однако из-за капризности в производстве применяется крайне редко. Изобретать велосипед не придется. Достаточно исполнить работу настолько чисто и безупречно, чтобы искушенная императрица физически не смогла от нее отмахнуться. Ей придется капитулировать перед мастерством ювелира, либо пойти на сделку с собственным вкусом.

Пальцы машинально погладили набалдашник трости, мысленно осязая золотую проволоку. Серебро здесь не годится. Конечно, его можно позолотить ради экономии веса, однако малейший окисел на краях убьет прозрачность, превратит ее в муть и грязь. Золото в тандеме с чистым стеклом ведет себя послушно. С толщиной перегородок придется повозиться: грубый металл сожрет воздушность, а вот излишне деликатную пайку в печи поведет винтом.

Ячейки надо делать крошечными, под силу поверхностного натяжения без дна. Дилетант оценит пестрый узор, а вот профессионал сообразит степень риска. Широкий просвет ведет к провалу. Вытаскиваешь заготовку из горна, подносишь к лампе — здрасьте, приплыли. Пузырь, трещина или помутнение. Неделя каторжного труда летит в мусор из-за ошибки с температурой или спешки при закладке слоя.

С наскока такую штуку не возьмешь. Главный козырь Саламандры — системный подход. Сперва изведу гору материала на тестовые пластинки. Буду варьировать высоту стенок, степень помола стекла, время сушки и режимы обжига. Остужать крайне медленно. Каждую неудачу, каждый мутный пузырь придется скрупулезно фиксировать в журнале с указанием рецептуры и температуры.

А форма? Колье вульгарно. Серьги — удел молоденьких вертихвосток. Браслет подразумевает интимную близость. Вдовствующей императрице требовался статусный предмет.

Крупная брошь. Почти орден. Вытянутый по вертикали строгий овал, стилизованный под стрельчатое окно. Лицевая сторона должна показывать идею порядка и благородного света. Сдержанная палитра. Глубокий синий задаст строгость, янтарный добавит тепла, приглушенный изумрудный вдохнет жизнь. Рубиновыми вкраплениями придется пользоваться осторожно, дабы не скатиться в ярмарочную цыганщину. При вечернем освещении брошь должна светиться изнутри.

В голове мелькнуло пафосное название «Свет под покровом». Я тут же мысленно дал себе по рукам. Что за чушь? Да и почему я уже веду себя так, будто говорю о решенном деле? Я всего лишь представляю один из вариантов, верно? Техника «plique-à-jour» — может быть выходом.

Вторым дном станет изнанка. Столичный бомонд ослепнет от витражного свечения, а сама владелица получит нечто личное. На обороте золотой решетки можно пустить микрорельеф — крошечные, сплетенные в орнамент символы ее реальной власти. Что-то вроде гроссбуха, амбарный ключ, буханка хлеба, крест и лекарская чаша. Перевернув украшение, вдовствующая императрица поймет что барон Саламандра разглядел за царственным венцом управленца, контролирующего империю через ведомости и сиротские приюты.

Точное попадание. Сентиментальность и попытки выбить слезу умиления государыня растопчет. А вот проигнорировать факт признания ее истинных заслуг она вряд ли сумеет. Со шкатулкой тогда это сработало. Окружающие привыкли славить ее статус и сыновей-великих князей, игнорируя ежедневную каторгу над счетами за белье.

Мелькнула мысль интегрировать в композицию барочную жемчужину, обыграв ее неправильную форму. Пришлось отбросить. Жемчуг работает на ближней дистанции, сливаясь в невнятное пятно с пары шагов. Мне же требовался быстрый вау-эффект. Сперва владелицу парализует невозможная прозрачность эмали, и затем она обнаружит скрытый смысл на изнанке.

Я слишком рано начал прокручивать в голове технологию.

Мозг еще пытался сопротивляться, зато тело отреагировало. Большой палец машинально скользнул по шву перчатки, очерчивая овал, затем проложил воображаемую линию перегородки под заливку. Поймав себя на этом движении, я со злостью сжал кулак. Паршивый симптом. Здравый смысл велел послать интриганов к лешему, а внутренний мастер мысленно расчищал верстак под первую заготовку.

Тут вдовствующей императрице оставалось только поаплодировать. Гениальный ход, ведь никаких прямых приказов, конвоя у дверей или насильного привода к алтарю. Государыня загнала меня в вилку, любой выбор гарантировал катастрофу.

Официально я мог соскочить.

Накатать учтивое письмо: дескать, безмерно польщен высочайшим доверием, однако государственные подряды, обязательства перед великими князьями и масштабные работы не оставляют ни секунды свободного времени. Бумага стерпит, чернила высохнут, гладкая формулировка уйдет в Зимний. Двор мгновенно переварит отказ и выдаст нужный результат.

Уже завтра в столичных салонах пустят слух о том, что барон Саламандра горазд хапать прибыльные заказы, но при малейшем риске для репутации трусливо прячется в кусты. Соседний кружок подхватит мотив о ремесленниках, окончательно потерявших берега после получения титула. Третьи начнут лить елейные слезы — ах, бедный талант, без женской руки идет вразнос.

Вариант принять вызов выглядел не менее суицидально.

Добровольно, с благодарным поклоном сунуть голову в петлю. Императрица самолично установит сроки, назначит «критерии удивления». В случае необходимости Ее Величество с легкостью подберет нужные аргументы для моего провала. Объявит изделие чересчур авангардным. Попеняет на недостаток крупных камней или переизбыток скрытых смыслов. Изящно намекнет на отсутствие женственности в грубой работе. Столичный бомонд обожает подобные удавки.

Тянуть резину?

Самый логичный путь. Затребовать время на поиск редких материалов, согласование эскизов, создание пробников. Продемонстрировать бурную деятельность, не отвечая ни да, ни нет. Выигрыш составит от силы пару недель. Мария Феодоровна явно не из тех, кто забывает собственные ультиматумы. Напомнит сама. Или задействует Валуеву. Или обронит за чаепитием небрежную фразу, после которой весь Петербург поймет, что Саламандра саботирует высочайшую волю.

Взгляд уперся в темное окно экипажа. Сознание параллельно удерживало две совершенно разные картины: золотую вязь будущего витража и покинутое мной Архангельское.

Где-то там, за спиной, остались пневматика, компрессоры и насосы. Кулибин может сколько угодно материться над чертежами, но в одиночку он эту махину не вытянет.

И вот меня изящно возвращают к истокам: к ювелирному верстаку, пламени горна и риску спустить неделю каторжного труда в помойное ведро из-за малейшей ошибки с температурой. Уютная клетка. На моей собственной территории меня же и запирали.

Самое паршивое — я зверски хотел принять этот вызов.

А ведь победа даст только короткую передышку. Через месяц императрица перегруппирует силы и зайдет с другого фланга. Мной двигало желание увидеть лицо Марии Феодоровны в момент, когда она возьмет заказ в руки и осознает, что попытка скрыть удивление обернется для нее пошлым враньем.

Насмотренность государыни оставалась моим единственным козырем. Окажись на ее месте провинциальная дура — пиши пропало, она бы просто не оценила уровень технологии. Но Ее Величество все поймет. Прозрачная эмаль без подложки, идеальные перегородки, игра света сквозь цветное стекло и скрытые символы реальной власти на реверсе. При чистом исполнении, без малейших следов брака, ей придется капитулировать.

Если соглашусь, ювелирная блажь не должна парализовать Архангельское, придется рассылать депеши.

Я едва не рассмеялся в голос. Еще не дал официального согласия, а мозг уже купирует риски от предстоящей работы.

Фигнер, похоже, считал мое состояние по очередной серии постукиваний пальцами по колену. Александр Самойлович не мог знать точных раскладов, но нервный ритм уловил. Раз, два, три. Закладка в печь. Остывание. Запись в журнал. Депеша в имение. Ответ государыне. Сроки.

Экипаж мягко накренился на повороте, снаружи раздался хриплый оклик караульного. Почти приехали. Совсем скоро покажутся освещенные окна поместья, суетливая Анисья и Прошка.

Внутренний мастер уже сорвался с цепи.

Снаружи заскрипели тяжелые створки, в салон ворвались запахи родного дома.

Фигнер спросил:

— Принимаете пари?