Глава 12

Неделю после урока с великими князьями я откровенно вкалывал. Мотаясь между домом, лавкой и лабораторией, к третьему дню я довел Анисью до того, что она бросила расспросы о еде. Просто ставила тарелки там, где я непременно на них натыкался. В «Саламандре» Варвара держала оборону. И все о том же. Варвара ни с кем не спорила.

До меня доходило лишь то, что требовало личного вмешательства. Поправив пару эскизов, один заказ я отложил до лучших времен, а еще от один завернул. Какой-то франт возжелал «нечто в духе личника», разве что для пышущей здоровьем дамы и без трагического флера. Выслушав мою отповедь о том, что чужое горе — паршивый фасон для новой моды, визитер удалился с надутыми губами. Варвара, проводив его взглядом, молча вписала изрядно подросшую цену на следующий заказ из этого семейства. Ее умение конвертировать бестактность в деньги работало как надо.

В лаборатории я делал наброски идеи, которую пытался отполировать до блеска.

Из Архангельского доходили короткие письма. Толстой натаскивал людей в стрельбе, Юсупов прикрывал тылы, Кулибин колдовал над винтовками. Сообщили, что Иван, под бдительным оком Беверлея, осваивал управление «Авророй». Пару раз рука сама тянулась накатать очередную инструкцию, но я вовремя одергивал себя. Отряд самодостаточен, марионетки, ждущие команды на каждый чих, мне даром не сдались.

Вечером нарисовался Фигнер. Поднявшись из подземелья с паршивым настроением, я застал его в гостиной.

— Коленкур готовится к отъезду.

Я пожал плечами и направился к графину с водой, хотелось пить. Фигнер присел.

— Сдает дела? — бросил я выпивая целый стакан.

— И людей заодно. Французское посольство лихорадит, суетятся, некоторые ищут новых покровителей. Вокруг переводчиков и поставщиков овса настоящая толкотня.

— Обычная преддорожная суета.

— Слишком нервная.

В его голосе скользнуло что-то, от чего я подобрался.

— Напомню, Екатерина Павловна, — продолжил Фигнер. — Считает, что, матримониальную удавку на вашей шее затянули не без помощи французов. Его отъезд может ослабить эту удавку, глядишь и Мария Федоровна будет меньше ратовать за это дело.

Я сомневаюсь, что императрица откажется от своей идеи. Я покрутил эту мысль. Коленкур дергает за ниточки, подсылает шептунов, а Мария Федоровна — лишь слепое орудие. Чушь. Вдовствующая императрица брала людей за горло, заморские суфлеры ей для этого не требовались.

— Белыми нитками шито, — хмыкнул я.

Гость пожал плечами:

— Возможно.

— А какой прок послу от моей женитьбы?

— Связать вам руки. Загнать в угол, из которого просто так не выберешься.

А вот здесь он, наверное, прав. Пари с государыней держало крепко, отступить перед профессиональным вызовом гордость не позволит. И все же что-то не складывалось. Вряд ли Коленкур будет так пакостить мне, глупо же.

На следующий день я отправился в церковь. Местный батюшка слезно просил глянуть треснувшую застежку на окладе и лампадную цепь. Возня копеечная, совершенно не моего уровня, однако на окладе значилось имя весьма влиятельного жертвователя. Варвара еще с вечера прозрачно намекнула, что дешевле починить, чем отказать.

Под сводами храма было прохладно. Прихожане натаскали на каменный пол грязной жижи. У алтаря сгорбленная старуха ловко орудовала щипцами, выковыривая оплывшие огарки и освобождая место для новых свечей. Воздух настаивался на запахах топленого воска и лампадного масла. За перегородкой надсадно кашлянул певчий, после чего вновь затянул молитву сиплым тенором. Рядом дородная купчиха одергивала вертлявого пацана, а седой старик, выудив из бездонного рукава затертую копейку, дрожащими пальцами пристраивал самую дешевую свечку.

Я осмотрел цепь. Перекинувшись парой слов с батюшкой, велел тащить оклад ко мне в мастерскую, не на коленке же чинить старое серебро. Направившись к выходу, я остановился. До ушей долетела до боли знакомая интонация. Даже не сам голос, а фирменная манера ронять «благодарю» так, что собеседник осознавал свою ничтожность.

У бокового придела стояла Элен. Закутанная в темную накидку, она все также была грациозна. Она переминалась с ноги на ногу, то и дело цеплялась пальцами за край дубовой скамьи.

Заметив меня, она обрадовалась:

— Барон. Весь Петербург судачит, будто вы без пяти минут окольцованы.

В другое время я бы сострил, но сейчас не было настроения. Да и хотелось просто поговорить, спросить про здоровье, про ее дом.

— Как вы себя чувствуете?

Элен осеклась. Похоже, готовилась к колкости.

— Обычное дело для женщины, пережившей… чрезмерное внимание недоброжелателей.

— Доктор Беверлей дает хорошие прогнозы?

Она всмотрелась в мое лицо. Ироничная улыбка никуда не делась, зато тон заметно просел:

— Он подоспел как раз вовремя. Этот долг я помню. И, сдается мне, кое-кто еще тоже его запомнил.

Дожидаясь продолжения, я вопросительно поднял бровь. Повернув голову в сторону алтаря, Элен заговорила тише:

— На днях господин Коленкур изволил интересоваться о моем самочувствии. Разумеется, через десятые руки — в наших гостиных не принято интересоваться в лоб, сдох ли оппонент. Его ищейки вынюхивали, кто именно меня вытащил и с какой стати Беверлей нарисовался столь быстро. Забавно, не находите? Человек, жаждавший моей кончины, внезапно проникся к ней живейшим участием.

Я подобрался. Когда-то Элен пыталась устранить Коленкура, француз решил ответить любезностью на любезность, позволив болезни или яду завершить начатое. А я влез поперек батьки в пекло, прислав Беверлея. Посол вычислил, кто перешел ему дорогу. Вот и мотив. Неужели именно это является причиной маниакального желания императрицы окольцевать меня? Или все еще глубже?

Накануне отбытия Коленкур решил опутать меня по рукам и ногам. Пока наглый русский ювелир захлебывается в интригах, отбиваясь от государыни, шпионская сеть спокойно перейдет в новые руки. В целом, логично.

Церковное пение отошло на второй план. Перед глазами плясало лишь крошечное пламя свечи. Я вспомнил старушку, которая «нашептала» мне о необходимости жениться. Тоже его рук дело?

Расценив мое молчание по-своему, Элен виновато повела плечом.

— Простите за бестактность.

— Вы здесь ни при чем.

— Кто тогда?

— Да есть один… отъезжающий.

Оборвав беседу, я откланялся. Уже на крыльце я обернулся и перекрестился на купола. Тащить за пазухой ярость из божьего дома совершенно не хотелось.

Вернувшись, я проигнорировал работу. Запершись в комнате с архангельским арсеналом, откинул крышку длинного кофра. Внутри покоилась пневматическая снайперская винтовка в компании двух баллонов.

Я провел руками по стволу. В голове было абсолютно пусто. Месяц простоя обязывал к ревизии. Клапан мог дать слабину, прокладка — рассохнуться, а воздух — потихоньку стравить. Подобная механика капризна.

Коленкур паковал чемоданы, и другого шанса могло не представиться.

Пускать ему пулю в лоб нельзя. Превращать личную злобу в казнь я не собирался. К тому же в будущем именно этот француз окажется среди тех немногих адекватных лиц, кто попытается отговорить Бонапарта от самоубийственного похода на Москву. Ирония судьбы: мировая история порой держится на ублюдках, которым прямо сейчас хочется оторвать голову.

Однако уехать в полной уверенности собственной безнаказанности посол не должен. Ему требуется предельно доходчивое послание. Эдакая «черная метка» без перевода. Или красная.

Я придвинул к себе баллоны. Сперва надо протестировать.

На снайперскую пневматику ушел весь следующий день. Механика опережала эпоху, но стоит мастеру расслабиться — жди беды.

Разложив на столе масло, тонкий ключ и записи пристрелок, я взялся за баллоны. Первый сразу мне не понравился. Воздух он травил еле-еле, за месяц простоя давление чуть просело. На рабочей дистанции такая мелочь превратится в промах.

Второй резервуар проверку прошел. Накрыв его чистой тряпицей, я убрал емкость на край стола. Тратить боевой воздух на разогрев глупо, когда под рукой есть стравленный баллон для тестов.

У дверей маячил Прошка. Пацан пялился на стол. Я не спешил его звать его, все равно ведь не выдержит, спросит.

Я положил тяжелую винтовку на стол. Она была лишена изящества, но при этом выглядела дико в нынешних реалиях.

Из Архангельского оружие приехало с одной недоработкой. Прицел стоял грубоватый: без рисок приходилось брать поправки интуитивно, прикидывая в уме баллистику. Уток бить сгодится, а вот для моих задач — увольте. Вооружившись краской и волоском от кисточки, я принялся наносить на планку едва заметные засечки. Коллиматор не заменит, но глазу поможет зацепиться за нужную дальность. Оставалось только привязать эти метки к реальному полету пули.

— Можно? — тихо подал голос Прошка.

— Валяй.

Спрятав руки за спину, ученик подошел ближе. Изучил арсенал, покосился на инструмент в моих пальцах.

— Зачем портите?

— Делаю метки дальности. Раньше руки не доходили.

— На глаз нельзя?

— Ошибешься — второго шанса не дадут.

Пацан понятливо заткнулся. Дошло, что речь идет не о развлечениях и не о стрельбе по мишеням. Я боялся, что это не будет работать из-за меньшего давления, но хотелось надеяться, что лучше хоть какой-то ориентир, чем вовсе без него.

Пристреливать оружие на полигоне я не хотел. В подземном тире было интереснее. Для того он и создавался. В длинном коридоре у стены находился плотный щит с несколькими слоями старой ткани.

Стравивший резервуар пошел в расход. Первые пули легли ниже цели — в боевых условиях это означало бы провал. Я скорректировал надфилем одну риску, затем вторую. Прошка стоял рядом с тетрадью, молча фиксируя отклонения, звук и поведение свинца на ткани.

К пятому выстрелу детская улыбка окончательно сползла с его лица.

— Тихо бьет, — выдохнул он.

— Смотря с чем сравнивать. Но порохом не воняет, это факт.

Над красящими капсулами пришлось попотеть. Загнать в ствол обычный свинец проще простого, а мне требовался хрупкий снаряд. Такой, чтобы не развалился от давления воздуха в стволе, но гарантированно лопнул при ударе о ткань, оставив яркое пятно без ущерба для ребер мишени. Да-да, побудем иногда и пацифистами, как бы иронично это ни звучало.

Первые образцы ушли в брак. Твердую оболочку промяло сукно, мягкую разорвало еще в стволе. Третий вариант выдал невнятную грязную кляксу. И лишь четвертый сработал как надо, расплескав по темной ткани сочное, издалека заметное багровое пятно.

Радовало еще, что давление не сильно уменьшалось.

Прошка заворожено уставился на щит:

— Прямо как кровь.

— Кровь так просто не отстираешь. И цвет другой.

Ученик вскинул на меня испуганный взгляд.

— Значит, бить будете не в тело? — хрипловато спросил он.

— В грудь. Чтобы послание прочитали, а мишень осталась на ногах.

Мальчишка сжал губы. Внутри него восторг от тайной операции зашкаливал.

Ближе к вечеру появился Фигнер. Возник на пороге, посмотрел немигающим взглядом на щит с красной кляксой и выдал:

— Плохая идея.

— Кучность отличная.

— Я не об этом.

Скрипнув зубами, я отложил винтовку.

— Поймают, — ровным тоном продолжил гость, — и ответный удар прилетит. Накроют Архангельское. Юсупова. Великую княжну. Всех, кто связан с этими игрушками.

— Не поймают.

Фигнер вздохнул, качая головой. Все же не выдержал, выдал эмоции.

Прошка даже дышать перестал. Я спросил о точной дате отъезда Коленкура.

Пожевав губы, поручик выложил день и примерное время. Посольство сейчас напоминало растревоженный муравейник, клерки носились с бумагами, сжигали архивы. В подобном хаосе легко затеряться, но так же легко и нарваться на неприятности.

— Я против, — припечатал Фигнер.

— Знаю.

Фигнер скривился.

Пару следующих дней мы убили на предварительную разведку и визуальное обследование местности. Изображали респектабельного барона и его подмастерье, решивших проветриться. Да, Прошку решил взять с собой.

Оценивая маршрут, я плевал на красивые театральные ракурсы. Мой мозг автоматически фиксировал рытвины, где карета неизбежно сбавит ход. Примечал зевак у ворот, прикормленных лоточников, куда можно нырнуть, не срываясь на бег.

На одной из улочек Прошка негромко бросил:

— Вон оттуда удобно.

Я прикинул векторы. Точка действительно годная: обзор хороший и дистанция рабочая. А через секунду из соседней арки с визгом выкатились пацанята с деревянным колесом.

Ученик насупился:

— Хотя нет.

— Почему?

— Мелюзга может выскочить и помешать.

Я сдержал смешок.

Я истратил остаток баллона на тренировки. Оказалось, что не так уж и легко стрелять из такого оружия, но при должной сноровке, все возможно.

Накануне операции я провел финальную сборку. Истраченный на пристрелку резервуар отправился в запас. Боевой баллон давление удержал — на один гарантированный плевок его мощности хватит за глаза. Я аккуратно уложил ствол с размеченной планкой в кофр. Несколько капсул с краской спрятал в карман жилета.

Прошка подавал инструмент в молчании. Щенячий восторг из него выветрился.

И слава Богу. Мы ведь не в казаков-разбойников играть собрались.

В день отъезда посла мне не спалось. По сути это обычный, здоровый мандраж накануне дела. Такое только на пользу — не дает суетиться и дергает за нужные нервы. Хуже утренняя злость. Поддашься ей, вгонишь в ствол настоящий свинец, сдвинешь прицел на пару линий, спустишь курок… И все.

Снизу доносилось тихое бряцанье у печи — Анисья уже хлопотала по хозяйству. Звякали ведра с водой, за окном ранний извозчик матом убеждал упрямую лошадь сдвинуться с места. Обычное питерское утро, дом жил своей жизнью.

Мы выдвинулись к назначенному часу, стараясь максимально слиться с фоном. В руке я сжимал неприметный деревянный кофр — со стороны вылитый тубус для чертежей или футляр для подзорной трубы. Прошка семенил рядом, зажав под мышкой какой-то дурацкий сверток. Пацан молодец: головой по сторонам не вертел, зенки не пучил.

На улице зябко, сыро. В мутных лужах отражались темные фасады, возле бакалейной лавки кухарка хрипло торговалась из-за копеечной свечи. У водостока сцепились бродячие псы. Замотанный в тулуп кучер дышал на закоченевшие пальцы. Городу было плевать на наши планы.

Мы забрались на нужное место ориентируясь на чистоту сектора, чтобы на линии выстрела не болтались чужие головы.

Фигнер на глаза не лез. Я знал, что он страхует. Один его топтун скучал у соседних ворот. Второй активно изображал торг с извозчиком на перекрестке. Сам поручик наверняка пас нас с удобного чердака, контролируя отходы.

— Там пацан, — едва слышно бросил Прошка, чуть мотнув подбородком.

У соседней лавки завис разносчик с корзиной бубликов. Пялился на суету французских лакеев.

— Ждем.

Мелкий зевака торчал там целую вечность. Наконец, перекинувшись парой словечек с кучером и стряся с него монету, сунул тому бублик и рванул за угол. Лишь после этого я пристроил кофр на парапет и откинул застежки. Место было хорошее, на окраине небольшого заброшенного парка.

Боевой резервуар вкрутил в последнюю секунду. Сжатый воздух капризен до одури. Малейший перепад давления, остывший металл, легкий боковой сквозняк — пуля мгновенно почувствует то, чего в упор не заметит ни один лакей на площади.

Баллистика желатиновой капсулы отличалась от свинца. Чуть ошибся с дистанцией — и снаряд уйдет в брусчатку. Взял ближе — жесткий удар оставит трещину в ребрах или, чего доброго, выбьет глаз. Бить придется в корпус.

Прошка присел, его сбивчивое дыхание выдавало мандраж, но ученик держал себя в руках.

Возле миссии тем временем царила организованная предвыездная суматоха. Холопы волокли баулы, кучер дергал постромки, какой-то писарь с сизым носом судорожно прижимал к груди пухлую папку.

Наконец на крыльцо ступил сам Коленкур, окруженный свитой. Он явно покидал столицу в полной уверенности, что переезд — бюрократическая рутина.

Я ожидал окна. Именно в этот момент мне взбрело в голову проверить как ведет себя пулька. Я навел прицел на стену которая находилась на таком же расстоянии, что и Коленкур.

Поймав нужную засечку на прицеле, я задержал дыхание. Тело окаменело.

Спуск. Шум вокруг заглушил звук выстрела. Все же стоит доверять своей интуиции. Засечки не работали как надо. Клякса растеклась выше того места, куда я целился. Прошка вздрогнул.

Коленкур продолжал с кем-то переговариваться.

Я умудрился перезарядить винтовку практически в рекордное для себя время. Снова беру на прицел мишень. Прошка открыв рот наблюдает за мной и благо не говорит и не отвлекает этим.

Коленкур на месте. Надо же, успел я. Видать сама судьба на моей стороне.

Лакей отступил. Писарь с папкой дернулся в сторону. Ветер стих, тяжелая ткань плаща на груди француза выровнялась.

Я сделал поправку на предудущий выстрел.

Спуск.

Клапан глухо кашлянул, выплевывая порцию воздуха. Уличный шум и лошадиный храп легко сожрали этот невнятный щелчок, хотя для Прошки он громыхнул пушечным выстрелом.

Багровая клякса расплескалась на темной ткани одежды посла. Коленкур нахмурился. Скользнул взглядом вниз, машинально провел пальцами по мокрой груди. Посмотрел на испачканную ладонь.

И только затем резко вскинул голову, осматривая улицу.

Кажется, до него дошло. Остальная челядь все еще пребывала в счастливом неведении. Кто-то решил, что шеф вляпался в грязь или обтер карету. А вот сам дипломат прекрасно понял, что бесшумный удар прилетел из ниоткуда. Будь в стволе свинец — домой посол поехал бы в горизонтальном положении.

«Au revoir», — мысленно усмехнулся я.

Пальцы ловко разбирали пневматику. Суетиться после выстрела я не должен был. Но как же это было сложно, держать себя в руках. Прошка на подхвате действовал чуть деревянно, но резервуар и ствол нырнули обратно в тубус.

— Ходу, — шепнул я.

Мы пригнувшись отбежали от парапета и двинулись прочь прогулочным шагом. У экипажей только-только зарождалась суматоха, долетали отрывистые крики на французском. Я узнал голос Коленкура. На лице растеклась дурацкая улыбка. У самого поворота пацан не выдержал и бросил взгляд через плечо. Я не стал его одергивать.

Посол так и стоял у распахнутой дверцы, ругался. Охрана суетилась, закрывая шефа, но Коленкур смотрел поверх их голов. Искал стрелка. Это все уже Прошка рассказал. Я нашел в себе силы не смотреть в ту сторону.

Я еле сдерживал себя. Бегущий человек притягивает взгляд, а вот обывателя, мерно вышагивающего по своим делам, толпа просто не замечает. На первых порах Прошка сам едва не сорвался на рысь, но вовремя пристроился рядом, подстраиваясь под мой ритм.

За поворотом нас накрыло запахом жареных пирогов. Город крутился как ни в чем не бывало: кухарка продолжала браниться, возчик лупил лошадь, а разносчик бубликов уже клеился к новому прохожему.

— Он понял? — хрипло спросил Прошка, глядя под ноги.

— Будь уверен.

Сделав десяток шагов, ученик выдавил:

— А если бы… ну… взаправду?

— Умер бы.

К чему городить ложь?

Мы миновали проходной двор, хлюпая по мокрым доскам.

Фигнер обнаружился в соседнем квартале. Он стоял вполоборота к улице, старательно изучая вывеску. Сторонний наблюдатель решил бы, что господин прикидывает, не слишком ли барышник задрал цену на драп для сюртука. Когда мы поравнялись, он даже не шелохнулся.

— Погони нет, — не разжимая губ, бросил Фигнер. — По крайней мере, из тех, кого я видел.

— Что у посольства?

— Прикрыли его плащом. Посадили в карету.

Опершись на трость, я перевел дух. Пальцы, вцепившиеся в кожаную ручку кофра, наконец-то разжались.

Значит, Коленкур все понял правильно.

Поднимать вой послу было невыгодно. Заяви он о покушении — тут же посыплются неудобные вопросы: где пороховой дым, где грохот, где сам стрелок? Каким образом дипломат накануне отъезда оказался под прицелом оружия, не существующего в природе? Заодно наши с удовольствием перетряхнули бы всю толпу у миссии, вытащив на свет половину французской агентуры, которой сейчас светиться никак нельзя.

Проще списать красную кляксу на брызги из-под колес, пьяного оборванца или нелепую случайность. Бесшумный плевок в местную логику не вписывался.

Фигнер усадил нас в карету и мы отправились в поместье.

Миновав кухню, я прямиком спустился в подвал. Прошка юркнул следом.

Выгрузив кофр на стол, я принялся за разборку. Свинтил баллон, проверил резьбу, проинспектировал клапан и заглянул в ствол. Два плевка воздухом не должны были оставить следов, но полагаться на авось в таких делах я не собирался. В нарезке могли застрять ошметки оболочки, на воронении — отпечатки. Кстати, я даже не подумал об этом. Ох, Коленкур, сама судьба была на моей стороне. Уж прости.

Двое суток я тупо вкалывал. Дорабатывал заказ для Варвары. Прошка шуршал бумагами тише мыши. Май в этом году был не теплый. Весна была слишком сырая.

Еще через несколько дней Фигнер принес свежие сводки.

— Мишень все усвоила, — бросил он с порога.

О как. Отложив чертеж, я поднял взгляд.

— Доносят, что на перекладных Коленкур из кареты носа не высовывал. От дверей до подножки короткими перебежками под прикрытием охраны. Одну ночь вообще просидел в экипаже. Может, и брешут.

Я представил эту картину: спертый воздух кареты и шорох бумаг. Дипломат, привыкший крутить интриги в светлых дворцовых залах, внезапно поверил в надежность дубовых досок. Снайперский привет дошел до адресата.

Только вот ликовать не тянуло.

Коленкур уедет. На его место сядет Лористон. Продажные шкуры у кормушки перепишут ценники и лягут под нового хозяина. Впереди маячил двенадцатый год с его кровавой мясорубкой, и никакая краска на груди посла эту лавину не остановит. Зато он теперь будет менее деятельным. Наверное. Надеюсь, я его напугал до икоты.

Фигнер выжидающе молчал.

— Личный счет закрыт, — констатировал я.

— Полегчало?

Покрутив в руках надфиль, я хмыкнул:

— Не уверен.

В ювелирке ведь все просто: передержал — плавка ушла в мусор. С человеческими жизнями так не работало.