Глава 18

Слуги быстро сообразили на стол. Варвара распорядилась вынести чаю компаньонке гостьи и ее лакею. Роксандра отозвалась искренней благодарностью.

Перебравшись к малому столу беседа упорно возвращалась к синей пасте.

— Давно эта вещица у вашей дамы? — поинтересовалась Варвара.

— С первых лет эмиграции, — откликнулась Роксандра. — Она неохотно достает подобные реликвии на свет.

Я не собирался участвовать в диалоге и изображал из себя столб. Варвара тем временем устроила гостье допрос. Роксандра отбивала подачи легко и непринужденно.

Им было весело, я все больше мрачнел. Роксандра тихо рассмеялась над чем-то. Я старался скрыть свое раздражение, пока гостья не сменила тему.

— Барон, позволите праздный вопрос?

— Слушаю.

— Вокруг машины Ее Высочества ходит масса толков. Одни кличут «Аврору» дорогой забавой, другие предрекают технический прорыв. Занятно, что саму эмблему обсуждают не реже механизмов. Действительно ли знак должен красоваться на корпусе?

Я медленно отложил нож.

— Истинная правда.

— Теперь ясна тревога некоторых господ. Железка в сарае выглядит игрушкой, а герб на броне — сильно и эффектно.

И чего же она меня так раздражает-то? И ведь права во всем, не придерешься.

— Екатерина Павловна была не против. Я всего лишь выковал символ.

— История с личником повторяется. Стоило украшению появиться в свете, как люди привыкают связывать символ с конкретным владельцем.

Слышать такой анализ от посланницы вдовствующей императрицы оказалось не комфортно.

— Вы чертовски хорошо осведомлены, — процедил я.

Варвара придвинула гостье розетку с вареньем.

— Теперь вам ясна ярость барона, когда местные модницы требуют скопировать чужую трагедию, — обронила помощница.

Роксандра перевела взгляд на меня.

— Имеете в виду личник без шрама?

Я едва не подавился чаем.

— Уже и до вас дошли слухи?

Она звонко рассмеялась. Все же она довольно харизматичная. Этого у нее не отнять.

— Барышни желают блистать подобно Екатерине Павловне.

Стук часов в коридоре прервал застолье. Роксандра поднялась из-за стола.

— Я злоупотребила вашим гостеприимством. Беседа выдалась на редкость содержательной.

Проводив ее до прихожей, я помог накинуть плащ. Пожилая компаньонка к тому времени уже топталась у порога. Все чинно и строго в рамках приличий.

На крыльце было сыро. Кучер подогнал экипаж к самым ступеням. Взявшись за ручку дверцы, Роксандра обернулась.

— Увидимся на вечере, барон. При благоприятном стечении обстоятельств.

— Уж тяжело будет забыть об этом, — вырвалось у меня.

Она вновь рассмеялась и нырнула в карету. Экипаж унес гостью прочь. Я остался торчать на ступенях, сверля взглядом удаляющуюся карету.

Покачав головой над тем как порой удивительно складывается жизнь, я вернулся в кабинет. Я запер ящик с футляром французской вставки.

Для Варвары я составил отдельный лист, Прошке заявил чтобы без моего присутствия футляр не открывать. Ученик выслушал приказ с серьезным лицом.

Мальчишка рос упертым, внимательным и въедливым. Десять раз запорет заготовку, на одиннадцатый сделает сносно, а на двенадцатый сам укажет, где работу нужно было бы улучшить. Из такой породы получаются настоящие мастера, если их вовремя не сгубить похвалой или руганью.

Сбросив камзол и закатав рукава, я расчистил рабочее пространство. Папка с эскизами перекочевала в верхний ящик. Прошку отправил за серебряным листом, который он принес с осторожностью. Тончайший серебряный лист я придавил стеклом, оберегая от собственного дыхания.

Когда Прошка принес еще заготовки и лампу, я глазами показал на свет:

— Свет пляшет.

Он почистил стекло и развернул лампу так, чтобы она давало боковой, скользящий свет. Раньше я бы переделал все сам, но сейчас просто наблюдал. Движения парня стали уверенными, пускай в них еще не было скорости. Сделав несколько набросков и обсудив с Прошкой внешнюю сторону нового проекта, я достал синюю вставку Роксандры и положил ее на черный бархат.

Подвинув лампу, я начал демонстрацию. Сначала — обычное стекло с темной подложкой и серебряной фольгой. Синева стала плотнее, но осталась плоской, словно дешевая краска на холсте.

Затем пришла очередь французской вставки. К ней я не стал прижимать фольгу, подставил сзади чистый серебряный лист, проверяя, сколько света способен вернуть старый оборот. Поворот на малый угол — и пламя прошло сквозь грань, ударилось в подложку и вырвалось обратно.

Прошка затаил дыхание. Синий цвет налился у краев. Несовершенные грани отозвались холодными искрами.

Настало время для нашей собственной магии.

Из предложенных заготовок я выбрал стеклянный хрусталь с легкой дымкой. Для парадной броши это был бы брак, но для наших целей сойдет.

Восковая точка на макушке, тонкая линия будущего пояска — и заготовка в державке. Начал я с грубой правки корундовой пылью. Главный прокол всех имитаторов в том, что они из кожи вон лезут, стараясь сделать «красиво».

Прошка подавал воду, протирал инструмент, готовил фольгу. Я поручил ему нарезать три квадрата: чистый серебряный, приглушенный лаком и покрытый тончайшим слоем синевы. Это была ювелирная эквилибристика, лишняя капля лака — и цвет провалится в черноту; пузырек воздуха — и под лампой вылезет грязное пятно.

Он работал медленно, зато без дрожи в пальцах.

Первую пробу я закончил на следующий день. Результат вышел достойным. Прошка непроизвольно улыбнулся, но я тут же отложил образец в сторону.

— Почему? — удивился он.

— Слишком нарядно. Так и сквозит новизной, будто только что из лавки. Подойдет для гребня купеческой дочки, но не для нашего дела.

Второй вариант я намеренно огрубил. Густая чернь по краям, темная фольга, глубокая посадка… В итоге на бархате лежала «синяя дыра». При свете лампы — терпимо, но у окна — явный кусок стекла. Только дурак принял бы это за сокровище.

Работая над третьей пробой, я перестал гнаться за эффектами. Снял чуть меньше с граней, смягчил края. Фольгу взял приглушенную лаком. Синеву пустил пятном к центру, чтобы края сохранили глубину, не превращаясь в черные дыры. Металл оправы чернил в два приема: сперва втирал состав в углубления, затем тщательно полировал выступы, избавляясь от вида свежей мазни.

Дольше всего я возился со «старением» ребер. Я просто замылил резкость в тех местах, где вставку чаще всего касались бы пальцы, и отполировал соседние участки, чтобы потертость не выглядела искусственной.

В этот момент во мне проснулся человек из моего прошлого-будущего, наглядевшийся на индустрию фальшивого антиквариата. Настоящее время лениво, оно портит вещи там, где их чаще всего трогает рука. Это мне и нужно было сымитировать.

К полуночи работа была завершена.

— Открой футляр на треть, — приказал я Прошке.

В узкой щели, под скользящим лучом лампы, синева заиграла в глубине, а черненая посадка поглотила лишние отблески металла. Вещь хотелось поскорее спрятать от чужих глаз.

Появившаяся в дверях Варвара напомнила об остывшем ужине. Не пускаясь в объяснения, я продемонстрировал ей результат так, как планировал показывать Вуте.

Она долго смотрела на камень, затем перевела взгляд на меня. Она словно говорила: «Я не сомневалась, что все получится». Мне бы ее уверенность.

Когда она ушла, Прошка не сводил глаз со стола.

— Похоже на оригинал?

— Не должно быть похоже, — отрезал я. — Должно вызывать те же мысли.

— Значит, — он замялся, подбирая слова, — мы как бы создаем взгляд на оригинал?

Я отложил щипцы и улыбнулся. Вырос мальчишка. Пора его ставить мастером. И радостно, и горестно — кто же теперь мне будет помогать?

Заперев вставку Роксандры в ящик, я оставил на столе наш образец, окружив его неудачными пробами. Нужно было проверить результат на следующий день, «свежим глазом».

Оставалась последняя проверка. Прошка знал слишком много, Варвара тоже знала всю подноготную этой истории, за исключением моих знаний об этом злосчастном алмазе.

Мне же нужны были глаза людей, с детства привыкших к блеску императорских сокровищ, но не понимающих ничего в хитростях ювелирного дела.

Николай и Михаил. Мой обещанный урок великим князьям пришелся как нельзя кстати. Я обещал им урок, в котором они должны были мне помочь, надеясь на «помощь» с заказом Вдовствующей императрицы, но и в этом заказе они пригодятся.

— Прошка, завтра подготовишь учебный ящик. Обычное стекло, сапфир, пара пустышек и наш образец. Вставку Роксандры не трогать.

— Едем к великим князьям?

— Да. Они будут учиться, а мы — смотреть, чему именно.

Ученик понял не все, но оно и к лучшему.

На следующий день я смотрел как ученик готовится к выезду. Прошка работал сосредоточенно. Вовсе не талант заставлял меня присматриваться к парню, он брал своим нечеловеческим упрямством. Он мог часами возиться, запороть шесть деталей подряд, но на седьмой добиться нужного. Прошка был слишком похож на меня.

Дорога к наследникам прошла будничное. Фигнер сопровождал, а я в сотый раз прокручивал в голове детали предстоящего опыта. Высокородным ученикам незачем было знать, какая роль им отведена на самом деле. Для них я готовил урок о физике света, для себя — устраивал тест на «дворцовую зоркость». Опытный ювелир раскусил бы мой подлог, но взгляд Николая и Михаила был идеален, они безошибочно узнавали «статусную вещь».

В комнате для занятий я распорядился поставить ящик у окна. Николай по моей интонации сразу смекнул, что предстоит что-то интересное. Михаил быстро притих, заразившись серьезностью брата. Обойдясь без долгих предисловий, я выложил на костяную пластину стекло, сапфир и топаз.

Первый результат подтвердил мои догадки. Михаил потянулся к стеклу — оно задорнее играло в лучах солнца. Николай выбрал сапфир. Однако стоило перенести камни на бархат, притенить свет и подложить фольгу, как уверенность юных судей пошатнулась. Стекло внезапно «обрело родословную», сапфир померк, а топаз вылез на передний план.

— Запомните, — наставительно произнес я, — место, освещение и время показа диктуют нужное решение.

Я пустил в ход свой образец. Сперва открыл футляр настежь при прямом свете — синева в нем тут же «выцвела». Затем, отступив в тень и повернувшись боком к окну, я на треть приподнял крышку.

В комнате повисла нужная мне тишина. Михаил подался вперед, впиваясь взглядом в таинственную глубину камня. Лицо Николая окаменело, на лице не было пренебрежения. Я захлопнул футляр прежде, чем они успели опомниться. Ожидание и дозированный блеск побеждают логику, если не давать человеку времени на раздумья.

Мы повторили опыт. При боковом свете образец держался молодцом, темно-синяя подкладка добавляла ему необходимой драмы. Николай, правда, заметил подозрительную свежесть крапанов.

Наследники полагали, что учатся не доверять первому впечатлению, я же получил бесплатную консультацию по доработке заказа. Мой вывод был прост: тот, кто демонстрирует предмет, сам выбирает, что именно увидит зритель. Нужно будет проинструктировать Вуте.

На обратном пути Прошка, вооружившись книжицей, фиксировал правки: «Черный бархат — долой, только темно-синий. Крышку — на треть. Солнца избегать. Крапаны — состарить. Оправу — утяжелить».

В мастерской работа закипела с новой силой. Прошка сам вырезал подкладку из обрезков шелка, и срез вышел на диво ровным. Крапаны я прошелся пемзой, добавив в основание каплю черни, теперь металл состарился вновь, еще больше. Поясок оправы я переделал.

Через неделю появился Вуте, за которым я отправил посыльного. Яявился он поздно, кутаясь в дорожный плащ. Спокойствие его было напускным, его выдавали нервные движения пальцев.

Я зажег боковую лампу и продемонстрировал результат. Крышка вверх на мгновение — и тут же вниз. Вуте дернулся. Человек, знающий, что перед ним фальшивка, не должен так реагировать.

— Это не драгоценность, — напомнил я. — Показ секундный, только из ваших рук.

Он слушал меня внимательно. Я еще раз вдолбил главное, если кому-то покажется мало одного взгляда — этот человек уже на крючке. Если он пойдет за футляром — он ваш.

Приняв футляр и мои наработки по дальнейшей работе над самим алмазом, Вуте оставил Варваре запечатанный пакет.

Едва он скрылся, пришло время возвращать долги Роксандре. Я намеренно дистанцировался от процесса, улизнув в поместье, поэтому не видел процесса возврата футляра.

Постепенно ювелирный дом возвращался на свою колею. Я делал наброски и вариации императорского заказа. Обыденная суета. Лето вступало в свои права, насколько оно их имело в петербуржской местности.

Как-то раз ко мне вошел Фигнер, небрежно бросил перчатки на край стола. Я немедленно убрал эскиз для императрицы. Фигнер хочет поговорить, раз он демонстративно привлек внимание.

— За Вуте велось наблюдение, — без обиняков начал он.

— Ваши люди?

— Не только. После встречи за посредником пристроился провожатый, не француз — во всяком случае, не из посольских.

Я жестом указал ему на стул. Опустившись на него, Фигнер продолжил:

— Ниточки ведут в купеческо-иностранные круги, а оттуда — прямиком к старым эмигрантским фамилиям. В том же кругу вращаются те, кто помог Роксандре Скарлатовне раздобыть ее стекляшку.

Кажется, я начинаю понимать к чему клонит Фигнер. И кажется, его паранойя вышла из берегов.

— Вы пытаетесь связать Вуте и Роксандру, — констатировал я.

— Всего лишь озвучиваю факты.

— Она могла быть в неведении.

— Вполне.

Я поднялся и нервно прошелся по комнате — ужасная привычка.

— Даже для Марии Федоровны это слишком тонкая игра, — возразил я, пытаясь отогнать крамольную мысль.

— После истории с Коленкуром я не удивляюсь, что некоторые лица так усердцо хотят иметь власть над вами, — парировал Фигнер. — Так что уровень сложности как раз по вашему чину.

Механически вышагивая по кабинету, я напряженно думал. Факты были скупы: Вуте вышел на контакт, посредник свернул к эмигрантам, след остывает. Совпадение?

— Роксандра не просила платы, — заметил я, скорее убеждая самого себя.

— Тем подозрительнее.

— При этом она быстро принесла мне решение, которое сэкономило нам недели работы.

— Тем опаснее.

— Вы поразительно однообразны в своих оценках.

Он пожал плечами. Спор зашел в тупик. Фигнер встал и попрощался. Вот ведь паршивец, закинул мне зерно сомнений и смывается.

Я пытался сложить разрозненные фрагменты интриги. Я долго сидел в тишине, вспоминая взгляд Роксандры, ее манеру держаться, ее точность, наверное, даже слишком ювелирную точность. Потом вспомнил о танце, который сам же пообещал.

К балу меня готовила Варвара. Мои желания в расчет не принимались. Старый камзол был беспощадно забракован как «музейный экспонат». Фрак сел как надо. Жилет запонки, манжеты… Хоть трость с саламандрой осталось на месте.

— Это часть вас, — усмехнулась Варвара. — Как только танцевать будете, ума не приложу.

Сборы напоминали подготовку образца к показу: с меня убирали все лишнее, приглушали металл и выстраивали нужный свет. Мадам Лавуазье помогла разучить несколько новых движений. Прошка, наблюдавший за процессом улыбался во всю ширь рта. Как потом сообщила Варвара, передавшая его слова, «человека тоже можно „гранить“ под нужный выход».

Фигнер сопровождал меня. Варвара поправила складку на моем рукаве и отступила на шаг.

— Теперь можно ехать.

— Похоже на напутствие перед смотринами.

Приняв шляпу из рук Прошки, я направился к карете. Фигнер открыл дверцу.

Я сел в карету. Фигнер разместился напротив. Он явно отзеркалил мое настроение — постная мина на физиономии была очень красноречивой. Кучер поднял вожжи, лошади тронулись.

Отдам танец и закрою долг. За такое не заставляют же жениться?