Глава 19

Всю дорогу до дворца я грел себя удобной мыслью, что ангажирую Роксандру Скарлатовну и забуду про нее. План казался не сложным.

История со стеклянным алмазом Вуте и шпионские повадки Фигнера отучили меня верить в совпадения. Тут же обычный поклон обрастает грязными слухами еще до того, как человек успевает разогнуть спину. А уж танец, навязанный мне Марией Федоровной, точно не останется просто танцем.

Экипаж остановился у подъезда. Сбросив лакею плащ и шляпу, я на пару секунд застрял на ступенях. Из зала доносился нестройный скрежет смычков — музыканты только разминались. Толпа старательно делала вид, что собралась только ради высокого искусства.

Стоило переступить порог, как я на своей шкуре почувствовал чужое внимание.

Светская публика сканирует виртуозно: дама у колонны обмахивается веером, молодой щеголь тянется за бокалом, старая фрейлина поправляет шаль, а тебя уже разобрали по косточкам. После личника Екатерины Павловны бомонд меня точно запомнил. А уж обучение великих князей выводило меня под прицелы завистников. Для простого ювелира связей скопилось слишком много, а вот для придворного — не хватало родословной. Вот они и ломали головы, на какую полку задвинуть фигуру с саламандровой тростью.

Ближе к центру зала принимал поклоны Александр. Выслушивая очередного пыхтящего генерала, император беседовал с обволакивающей мягкостью. Его выдавал пустой взгляд, периодически уплывающий куда-то сквозь собеседника. Очевидно, в эти дни на государев стол ложились бумаги пострашнее бальных списков.

Мария Федоровна находилась чуть поодаль. На мой поклон вдовствующая императрица ответила скупым жестом.

Опираясь на набалдашник-саламандру, я двинулся вдоль стены, раздавая дежурные приветствия.

Высший свет болтал о военных делах. В одном углу стайка фрейлин обсуждала свежий майский указ о Черноморской казачьей сотне. Для дамских умов это было романтикой: дикие всадники, кони, преданность трону. Седой полковник рядом терпеливо пытался сбить этот флер. Личный конвой нужен государю для походных смотров и внезапных тревог.

По соседству чиновники пережевывали Положение о внутренней страже. Разрозненные губернские караулы, тюрьмы и этапы спешно сколачивали в единую конструкцию. Один оптимист радовался грядущему порядку. Его собеседник мрачно предрекал, что раз империя берется так круто укреплять полицейские тылы, значит, внутреннее спокойствие трещит по швам.

На носу 1812 год. Петербург будто чувствует надвигающуюся войну.

— Саламандра!

Я удивленно обернулся. Кто мог так бесцеремонно себя вести? Ну конечно…

Константин Павлович пер через зал с грацией ледокола. Ему здесь прощалось то, за что любого другого сровняли бы с землей. Возле великого князя терлась стайка молодых офицеров.

— Барон, вы нынче человек нарасхват, — гаркнул Константин, остановившись возле меня. — Братцев моих учите, княгиням машины придумываете, дамы о вас спорят. Далековато ушли от простого ювелирного верстака!

Я отвесил поклон согласно этикету. А ведь он прав. Как хотелось бы забыть все эти хитросплетения чужих желаний и спокойно заниматься своюм любимым делом. Еще бы войны не было, так и вовсе как сыр в масле катался бы.

— Увы, даже не буду спорить. Полностью согласен. Более того, верстак, Ваше Императорское Высочество, всяко надежнее, — ответил я. — Там хотя бы сразу видно, кто именно портит работу.

Офицеры прыснули. Константин прищурился, а затем выдал довольный смешок. А чего? С кем поведешься, от тех и нахватаешься «умных» сентенций.

— Вы с такими речами в зале поосторожнее. Тут ведь каждый свято уверен, что гадит исключительно сосед.

Развернувшись к свите, он сменил тему. Снова всплыли черноморцы. Князь рубил фразы, откровенно бесясь от того, что серьезную реформу превратили в салонную сплетню. Казак при монархе — это верный глаз и твердая рука. А судачат только о золотом шитье. Внутренней страже тоже досталось. Константин ядовито прошелся по губернаторам, которые вечно плодят бумаги, а потом ноют из-за нехватки людей на местах. Слушать его было интересно. Еще более интересным был тот факт, что он притащил ко мне всю эту ораву и включил меня в эту компанию.

— Николай после ваших уроков начал косо поглядывать на парадный строй, — Константин понизил голос, хитро косясь в мою сторону. — Вчера доказывал Михаилу: пуговицы-то на солнце горят, да только блеск мундира порядка в роте не заменяет. Хорошее наблюдение. Только опасное.

Ох, даже так? Неужели получится влиять на будущего императора? Как же много можно будет подправить. Если переживу 1812 год.

— Если эта мысль — плод его размышлений, то, вреда не будет.

Он криво усмехнулся и вернулся к своим адъютантам. Я с облегчением отступил в тень. Рядом с Константином всегда искрило, и служить громоотводом не хотелось.

Чуть дальше, почти слившись с боковой портьерой, стоял Фигнер.

Диспозицию он выбрал идеальную, простреливал взглядом вход и подходы к императору. Возле соседнего окна кто-то из военных помянул Кутузова и южное пекло. При звуке фамилии главнокомандующего Фигнер едва заметно дернулся. Его лицо на долю секунды потеряло светскую маску. Интересно, есть над чем подумать.

Чуть далее находилась чета Юсуповых. На периферии их свиты мелькнул профиль Элен. Красивый наряд, я бы даже сказал, провокационный, с глубоким вырезом.

Тело отреагировало соответствующим образом, я заметил веселый взгляд Элен. Вот егоза, знает же наверняка как выглядит. Я мысленно приказал себе успокоиться: мне нужно отработать обязательную программу, поставить галочку и уйти. Стоит навестить с инспекцией дом Элен.

Оркестр грянул первые такты. Зал пришел в движение.

Я наткнулся взглядом на спину Толстого. Граф стоял у прохода между стайками офицеров, изображая неусыпный контроль над залом. Развернутые плечи, вздернутый подбородок, не лицо, а монолит.

Толстой постоянно куда-то поглядывал. Мазнет взглядом по боковым дверям, спешно отвернется к офицерам, выждет секунду — и снова зыркнет на створки.

Я подошел к нему.

— Федор Иванович, ты бы хоть сделал вид, что интересуешься порядком в зале, а не тем, что там за дверями.

Он даже не вздрогнул.

— Григорий Пантелеевич, ты нынче слишком весел для человека, которому предстоит отрабатывать повинность на паркете.

Вот зараза. Успели донести. Хотя, чего это я, он же обязан знать обо мне все.

— И кто у нас такой быстрый?

Он иронично приподнял бровь, игнорируя вопрос.

Я пристроился рядом. Из нас двоих смешнее сейчас выглядел он.

— Танец обещан Роксандре Скарлатовне, — уточнил я. — И это банальная плата долга, никаких матримониальных планов.

— При дворе услуги дам редко так оплачиваются.

— Поэтому я и не прыгаю от радости.

— Меньше бы думал о благодарностях. Сделал бы драгоценность и все бы обошлось. Но ты, Григорий, позволил собой манипулировать.

— Интересно, что бы ты сделал на моем месте?

Толстой наконец соизволил на меня посмотреть более внимательно. В глазах мелькнула злая веселость.

— Я бы не брал у дамы стекляшки.

— Ну разумеется. Ты бы вскочил на коня, выхватил саблю и ускакал от разговора на ближайшую войну.

— Кстати, проверенный способ. Мог бы и воспользоваться.

Я выразительно покосился на графа. Тот снова гипнотизировал взглядом проход.

— А от этого разговора ты куда ускачешь?

— От какого?

— От того, где ты уже десять минут караулишь Аннушку с видом командира перед штыковой атакой.

У меня не было иных предположений, особенно после последнего нашего разговора. Он досадливо поморщился.

— Не говори глупостей.

— Я просто озвучиваю факты. Входы проверяешь? Проверяй тщательнее. Вон тот, левый, тоже важен. Через него обычно свита Ее Высочества и появляется.

Толстой сжал губы, но глаза предательски дернулись влево. Я сдержал смешок, чтобы не обидеть товарища.

— Попался, — хмыкнул я.

— Григорий Пантелеевич, в другой день я бы тебя за такие шутки вывел в коридор и надавал бы по самое…

— А я бы с радостью пошел. Но сегодня занят — у меня танец, забыл?

Он усмехнулся. В дворцовой душегубке иногда просто необходимо спасаться подобной дружеской дурью, иначе можно сойти с ума от напряжения.

— Сам-то чего ждешь? — спросил Толстой, чуть расслабившись. — Роксандру свою?

Я скривился, будто лимон разжевал.

— И вовсе она не моя. Отдам долг и закрою вопрос.

— Да-да, а потом откроешь себе новый.

Я присмотрелся к Федору Ивановичу. Стоит, вытянувшись, весь из себя железный офицер, а сделать простой шаг навстречу девчонке боится до одури. И тут мне стало почти легко. Раз уж мне сегодня суждено выходить к Роксандре под прицелом десятков глаз, пусть граф тоже немного пострадает. Во имя любви и общей справедливости. А то чего это я один страдаю?

— Хорошо, — кивнул я. — Раз ты такой проницательный, пойдем вместе.

— Куда?

— К Екатерине Павловне. Как только войдет.

Он не сразу уловил мою мысль, а когда дошло, его физиономия окаменела.

— Нет.

— Почему?

— Потому что это неприлично.

— Что именно?

— То, что ты задумал.

— Я еще ни слова не сказал. Да и как я могу что-то неприличное предлагать члену правящей династии.

— У тебя на лбу все написано.

— Федор Иванович! Ты под пули ходил, людей из огня таскал, с Фигнером грызешься так, будто бессмертный. И вдруг испугался попросить разрешения на танец?

— Она камеристка Ее Высочества.

— Вот именно. Поэтому без дозволения соваться нельзя. А с дозволением — запросто.

Он замолчал, явно переваривая мою идею.

— Я не хочу, чтобы о ней болтали, — выдавил он.

О как. Неужто и правда серьезно у него все?

— Значит, сделаем так, чтобы болтали меньше. Или хотя бы шепотом.

— Григорий Пантелеевич…

— Расслабься. Ты человек при исполнении, а не праздный щеголь. Екатерина Павловна умнее нас с тобой вместе взятых. Сочтет возможным — разрешит. Нет — останешься нести свою службу и дальше прожигай двери взглядом.

Он открыл было рот для отповеди, но боковой проход привлек внимание.

Появилась Екатерина Павловна. Высший свет уже успел переварить ее новое лицо, поэтому фурора было чуть меньше. Гости просто чуть быстрее замолкали и почтительнее расступались.

Личник органично врос в ее образ. Накануне Беверлей явно колдовал над креплениями по моим чертежам, ослабляя натяжение у виска и проверяя кожу на рубцах. Сейчас вся эта изнанка людьми не видима, зал наблюдал гордую Великую княгиню.

Аннушка держалась чуть позади. Строгое платье без нелепых попыток конкурировать с придворными дамами. Она смотрела прямо перед собой и всего на секунду, почти неуловимо, мазнула взглядом по лицу Толстого.

Вот как дети, в самом деле. Граф рядом еще больше выпрямился.

— Пошли, — скомандовал я.

— Ты меня в могилу сведешь.

— Пока только подведу к Великой княгине.

Выждав, пока Катишь примет первую волну поклонов, мы приблизились. Я склонил голову. Толстой по-армейски рубанул головой, как только шейные позвонки выдерживают такое.

— Ваше Императорское Высочество, — начал я. — Рад видеть вас в добром здравии.

Екатерина скользнула по мне глазами, затем перевела взгляд на Толстого. Читала она нас как открытую книгу. Да уж, она и раньше была не глупой, а сейчас и вовсе заматерела в хорошем смысле этого слова.

— Беверлей сегодня на редкость покладист, — ответила она. — Имею смелость считать, его усилия не напрасны.

— Довольный Беверлей — это чудо Света.

Катишь улыбнулась. Я заметил самого Беверлея что-то по-доброму ворчавшего.

Толстой дышал так, словно с поля боя только пришел. Аннушка за спиной княгини тоже нервничала, как мне кажется.

Я включил заботливые интонации:

— Граф Толстой сегодня настолько рьяно несет службу, что это начинает пугать. Полагаю, Ваше Императорское Высочество, один дозволенный танец с Анной Ивановной мог бы вернуть ему человеческий облик. Если, разумеется, это не нарушит ваших планов.

Толстой микроскопическим движением повернул ко мне голову. Я невозмутимо смотрел на Екатерину.

Княгиня оценила напряжение графа и перевела взгляд на свою камеристку.

Аннушка видать жутко испугалась, благо подбородок удержала. Девочка прекрасно понимала, что сейчас решается право ее чувств на легальное существование.

— Анна, — прозвучал голос Екатерины. — Если граф Толстой пригласит вас на танец, я не стану возражать.

Невидимая ограда вокруг девчонки была возведена, теперь любой шепоток за спиной Анны означал бы сомнение в воле самой Великой княгини.

Толстой отвесил поклон Катишь и направился к камеристке.

Со стороны — сама невозмутимость, но я же его знал. Взять женскую руку так, чтобы не дать светским стервятникам повода для грязных намеков еще надо умудрится. Но граф справился.

Аннушка с достоинством вложила пальцы в его ладонь. Толстой уверенно увел ее в круг.

— Довольны собой? — тихо спросила Екатерина Павловна, не поворачивая головы.

— Я, Ваше Высочество? Я пекся о боевом духе товарища.

— Разумеется. Ваша забота почему-то вечно оборачивается политическим событием.

— Дурная привычка.

Она позволила себе усмешку и отвернулась к залу.

Толстой танцевал донельзя аккуратно. Аннушка поначалу держалась деревянно, словно до конца не веря в реальность происходящего. Постепенно напряжение ушло, и ее лицо посветлело.

Я поймал себя на идиотской улыбке. До чертиков приятно было видеть эту пару.

Свет мотал на ус. Пара фрейлин выразительно переглянулись. Константин, заметив танцующих, удивленно вскинул бровь. Мария Федоровна мазнула по Толстому с камеристкой безразличным взглядом.

Толстой довел партию без единой помарки. Вывел Аннушку из круга, вернул под крыло Екатерины и выдал такой глубокий поклон, что мне даже стало за него неловко. Девушка встала на прежнее место. Лицо чуть раскрасневшееся, глаза горят.

Когда граф вернулся на свою позицию, я чуть наклонился к нему:

— Ну как, Федор Иванович? Живой?

Он посмотрел на меня взглядом человека, который разрывается между желанием набить собеседнику морду и крепко его обнять.

— Я тебе это припомню.

— Боюсь, себе ты будешь вспоминать этот танец гораздо чаще.

Он фыркнул, но спрятать улыбку не успел.

Оркестр тем временем начал перестраиваться для следующего захода. Кавалеры ринулись разбирать дам. И в этот момент я наконец увидел Роксандру Скарлатовну.

Она обнаружилась у дамского круга, неподалеку от Марии Федоровны.

Диспозицию девица выбрала ювелирно. Она маячила достаточно близко к центру, чтобы быть на виду, но достаточно обособленно, чтобы приглашение выглядело естественным. Оставила мне место для маневра. Грамотно.

Платье на ней было светлое. Смуглая кожа, темные глаза, идеальная осанка. В ней чувствовалась глубинная собранность.

— Теперь твоя очередь, Григорий Пантелеевич, — хмыкнул Толстой.

— Быстро же ты оклемался.

— С тобой поневоле научишься. Сначала выталкиваешь людей под огонь, а сам отсиживаешься в тылу.

— Я вывел тебя навстречу счастью, Федор Иванович.

— Ляпнешь такое еще раз — забуду, что мы во дворце.

Я хмыкнул, беспомощная и колючая злость графу шла.

— Эх, счастливые люди всегда так неблагодарны.

— Иди уже. А то решат, что ты просчитываешь пути отхода.

Роксандра меня зметила, я понял это по повороту ее профиля. Элен тоже не сводила с меня глаз. Да и Екатерина Павловна, судя по тому, как мазнула взглядом по матери, уже просчитала партию. Чувствую себя как в каком-то театре.

К Роксандре я двинулся неспешно, а спустя несколько секунд уже остановился перед ней. Сообразно правилам этикета, я поклонился.

— Сударыня. Если следующий танец у вас не расписан, позвольте исполнить обещанную благодарность.

А из нее все же лучшая актриса, чем из меня актер. Она чуть склонила голову.

— Свободен, барон. Я приберегла его для вас. На случай, если позволят обстоятельства.

— Обстоятельства, видимо, решили не мешать.

К моему глубокому сожалению. Эх, Толя, соберись, не на плаху же собрался.

— В таком случае, я согласна.

Ее пальцы легко коснулись моей руки. Шла она уверенно, чувствуя ритм. Порода, сразу видно женщину из высоких кругов.

Мы вышли на паркет.

Контрданс — танец издевательский. Пары сходятся, расходятся, меняются партнерами. Полноценный разговор склеить невозможно, приходится перекидываться рублеными фразами — ты все время на виду.

— Рада что смогла вам помочь, — произнесла Роксандра, когда фигура танца вернула нас друг к другу. — Хозяйка вставки также осталась довольна.

Очередной такт развел нас в стороны. На периферии зрения мелькнула Элен. Стоит в толпе Юсуповых, веер поднят чуть выше обычного. Красивая ширма, правда глаза все равно стреляют поверх перьев. Заметила, что я внимательно слушаю Роксандру. Видимо, это ее зацепило, не сам факт танца, а то, что мне интересен этот разговор.

Фигура снова столкнула нас с партнершей.

— Вы чаще смотрите в зал, чем на свою даму, — заметила она.

— На таких раутах это крайне полезно.

— Полезно — пожалуй. Приятно — вряд ли.

Очередной разворот. Темп музыки ускорился, зал вокруг ожил. Мария Федоровна воркует со своей собеседницей, даже не повернув головы в нашу сторону.

— О вас теперь говорят иначе, барон, — голос Роксандры вырвал меня из мыслей.

Я криво усмехнулся.

— Похоже, шансов остаться в тени у меня не осталось.

— Вы сами эти шансы и похоронили.

В ее устах это прозвучало почти с сочувствием. Либо она блестяще владела собой. Оба варианта сулили проблемы.

У колонны Элен склонилась к соседке и что-то сказала. Та зыркнула в нашу сторону. Роксандра этот обмен взглядами тоже срисовала.

Вдовствующая императрица добилась своего. Танец состоялся, зал его зафиксировал. И теперь неважно, сколько раз я буду повторять сказку про благодарность за стеклянную вставку.

— Вы сегодня как натянутая струна, — заметила Роксандра.

— Денек выдался тяжелый.

— А вечер, между тем, только начинается.

— Умеете вы успокоить.

Я едва не рассмеялся в голос. Сначала эта барышня подсунула мне левую пасту, затем вытащила на паркет. А теперь еще и прозрачно намекает, что веселье только стартует.

Контрданс подошел к финалу. Последняя фигура вернула нас на исходную позицию. Дежурный поклон, ответный реверанс. Я проводил Роксандру к дамскому кругу. Мария Федоровна продолжала источать равнодушие. Скарлатовна отсыпала мне положенную порцию вежливых благодарностей и отошла.

Проплывавший мимо Константин бросил вполголоса:

— Смотрю, вы еще живы, барон. Это обнадеживает.

Я отвесил князю дежурный поклон и предпочел промолчать.

Идти к Юсуповым, под испепеляющий взгляд Элен, я не собирался. Жить хочется еще.

Толстой вел беседу с офицерами, поэтому я пошел к Фигнеру.

В галерее гулял сквозняк. Лакей у дальней двери придерживал створку, пропуская гостей, из соседней комнаты тянуло свежим воздухом. У распахнутого окна застряла стайка офицеров, азартно обсуждавших Дунай, турок и переправы.

Фигнер стоял у самого края галереи. Праздная публика видела в нем заскучавшего служаку.

— Александр Самойлович, вы сегодня не веселы.

Фигнер повернул голову.

— Вас сегодня караулят достаточно, поэтому могу себе позволить погрустить.

Неподалеку кто-то из офицеров снова произнес фамилию Кутузова. Фигнер чуть повернул голову в их сторону.

— Хочешь на юг?

Ответил он не сразу, Фигнер вообще редко мной ловился на желаниях.

— Службу не выбирают по хотению.

— Это не ответ.

Он плотно сжал губы.

— Здесь я считаю входы и экипажи, — заговорил он тише. — Работа нужная, согласен. Только на юге сейчас учатся ратному делу.

Он оборвал себя на полуслове. Сам осознал, что выдал больше, чем собирался.

В зале заиграли новую мелодию. Разговоры о реформах не стихали. Одни мусолили черноморских казаков. Другие пережевывали внутреннюю стражу. Александр подписывал бумаги, чиновники спорили о должностях, офицеры ждали назначений. Каждый видел лишь свой кусок мозаики.

Я же видел:, что государство спешно укрепляет свою безопасность. А мне до одури нужен был человек, умеющий проходить там, где нет никаких дверей.

Фигнер для этой работы годился как никто другой. Но в моей памяти этот человек ассоциировался с дерзостью, партизанской войной, ночными рейдами, риском за гранью безумия. Ему суждено стать смертоносным полевым игроком. А сейчас он комнатный соглядатай у моего крыльца.

Держать его при себе было удобно.

— Через Екатерину Павловну можно аккуратно провести назначение на юг, — бросил я в пространство.

Фигнер резко вскинул на меня глаза.

— Я не просил.

— А я и не слышал просьбы.

— Тогда зачем говорите?

Вот как ему все это объяснить? Не раскрываться же мне-попаданцу.

Внутри себя я уже все решил. Выжду несколько дней и осторожно переговорю с Екатериной Павловной. Оформлю как кадровую необходимость: Кутузову нужен разведчик с головой и стальными нервами. Катишь поймет.

А весной 1812 года его надо обязательно вернуть.

Этот маневр требовал ювелирной точности. Отправить на фронт — полдела. Выдернуть обратно сложнее. К тому времени это будет уже другой Фигнер. Опытный. Злой.

Я мысленно прокладывал Фигнеру маршрут из этого зала прямиком к Кутузову.