Глава 11

От поездки к Элен меня удержали осколки хрусталя, которые бережно покоились в платке.

Возле «Саламандры» экипаж остановился. Как только мои пальцы легли на ручку дверцы, сидевший напротив Толстой подал голос:

— Будешь изучать вино?

— Не покидает мысль об отравлении, — коротко бросил я, демонстрируя осколки бокала.

— К ней заглянешь?

— После того как выясню точно о наличии яда.

Толстой знал меня достаточно давно, поэтому не развивал эту тему, заметив мою упертость. Да и это «открытие» о том, что нас просто убрали, его неплохо напрягло.

— Загляну к Воронцову, — кивнул он. — Заодно тряхну нашего юного героя вкупе с его гадиной-секундантом. Разузнаю детали — пришлю весточку.

— Беверлей надеюсь успеет.

— Успеет. В этой истории чужие головы тоже умеют работать.

Покосившись на него, я вздохнул:

— На комплимент напрашиваешься, Федор Иванович? Ночь совершенно не та.

— Вот уж уволь, — буркнул он в ответ. — Твои комплименты всегда звучат оскорбительно.

Я бы непременно усмехнулся, если бы не вся это дурно пахнущая история. Пришлось ограничиться простым «спасибо».

Он махнул головой:

— Живой останься. А то кто меня потом поучать будет?

Вредный он все же. Но с другой стороны, умеет аккуратно подсунуть товарищеское.

Снаружи в лицо впился мороз. Проводив взглядом отъезжающий экипаж, я тяжело поднялся на крыльцо, бережно сжимая бокал. Сзади волочились Иван с Прошкой.

Дежуривший в передней слуга обошелся без расспросов. Одного взгляда на мою физиономию хватило на то, чтобы не докучать.

— Никого не пускать, — приказал я Ивану, отряхиваясь. — Ни единой живой души. Нагрянут Варвара, Толстой, Воронцов или Беверлей — сразу ко мне. Остальных не впускай.

Иван утвердительно наклонил голову. Взъерошенный Прошка сверкал круглыми, тревожными глазами.

— Пошли за мной, ученик. Потом поспишь, — скомандовал я.

Поднявшись к себе, я принялся освобождать стол. Бумаги полетели в сторону, наброски отправились в ящик, а штихели на законные места.

— Тащи две чистые рюмки, белое блюдце без рисунка, толстую свечу, лупу, тонкий нож, серебряную ложку, уксус, кипяток и чистую бумагу, — отчеканил я.

Прошка растерянно моргнул.

— И… все?

— Бегом!

Мальчишка сорвался с места, как ошпаренный. Зря я на него рычу, нервы ни к черту. Пора брать себя в руки.

Развернутый платок явил миру мою добычу. Осколки легли на бумагу с тихим звяком. Часть ножки, внутренний изгиб чаши, кусок края. По стеклу тянулась тонкий винный след.

Прошка вернулся, разложив требуемое на краю стола и послушно встал в ожидании дальнейших указаний. Я положил рядом бокал с собранным дворцовым вином.

— Смотри, — позвал я, поднимая осколок к пламени свечи. — Видишь край?

Мальчишка наклонился ближе.

— Муть какая-то.

Вооружившись лупой, я склонился над стеклом. Вино оставляет след, прозрачный ободок, сахаристую кайму или тонкую минеральную память, если хозяин сэкономил на погребе. Здесь же по внутренней стороне тянулась мутноватая пленка с крошечными хлопьями, не похожими на обычный осадок.

Внутри шевельнулось нехорошее предчувствие. Неужели моя паранойя была уместной?

Осторожно перелив часть вина в первую рюмку, я пустил каплю на белое блюдце. Еще одну — на чистую бумагу. Жидкости требовалось растечься и проявить себя на краях. В подобных вещах цвет, осадок и способ высыхания обладают большой информацией. Жаль, что я не специалист по ядам, но поверхностные знания есть, хоть и мало.

Наблюдая за ползущей по фарфору лужицей, я втайне надеялся на простой признак. Белесая муть, чесночная вонь, явный осадок стали бы основанием для того, чтобы можно было ткнуть пальцем и радостно объявить мышьяком.

Белый мышьяк является король этой эпохи. Он был доступным и обладал дурной славой. В малых дозах он маскируется под желудочное расстройство. Ювелирам тоже приходится иметь дело с мышьяковистыми соединениями: исключительно в рамках химии процессов и металлургических примесей. Знаний хватало. Однако текущая картина отказывалась вписываться в знакомый шаблон.

Край пятна на блюдце вместо привычной каймы украшала тонкая сероватая бахрома, лишенная порошковости и кристаллической структуры. Поддев ее кончиком ножа и дав немного подсохнуть, я разглядел нечто интересное. Кажется это растительный яд, вытяжка или настойка.

— Видишь? — спросил я мальчишку.

— Край грязный, — шепнул Прошка.

— Именно. Причем грязь тут явно не кухонная.

Понюхав рюмку, затем осколок и воздух над блюдцем, я нахмурился. Вино пахло крепким, добротным красным вином. Зато под этим букетом притаилась чужая нота. Я не чуял запаха чеснока или чего-то подобного. Зато улавливался ломкий, едва уловимый травяной хвост.

Я вдруг вспомнил далекую молодость. Лето, Карелия, мне семнадцать. Учитель химии потащил нас с классом в лес ради суровой жизненной практики. В Советском Союзе хорошие педагоги считали своим долгом вбивать в нас валентность вместе с умением разводить костер и обходить стороной ядовитые растения. Наш умудрялся в одном походе совместить урок по неорганике, основы первой помощи и воспитание характера. Именно он сумел зародить во мне тягу к кристаллам, а после и к ювелирному делу.

Приятель сунулся под корягу и схлопотал укус гадюки. Пока мы метались в панике, учитель спокойно сделал все необходимое, сопроводив процесс подробнейшей лекцией, чтобы намертво вбить знания в наши перепуганные тыковки.

— Запомните, орлы, — вещал он. — Минералы и органика работают по-разному.

Тогда эти слова пролетели мимо ушей. Сейчас же в голове всплыла даже его интонация.

— Кипяток, — скомандовал я.

Получив чайник, я плеснул горячей воды во вторую рюмку с подозрительным вином. Хотелось проверить реакцию на тепло: растительные вытяжки часто выдают себя мутью именно при нагреве. Минералы ведут себя гораздо стабильнее.

Поднеся стекло к свече, я долго вглядывался внутрь. На дне формировался тягучий мутный шлейф. Дела принимали совсем паршивый оборот.

Ради очистки совести я капнул на черенок серебряной ложки чистым вином, затем — дворцовым. Металл промолчал. Следовательно, за версию с мышьяком можно больше не цепляться. Бумажная проба дала тот же серый, грязноватый край. Мышьяк не растительный яд. А тут налицо именно растительный.

Откинувшись на спинку стула, я окинул взглядом получившийся натюрморт.

— Странно, — тихо произнес я.

Прошка приоткрыл рот:

— Отрава?

— Отрава, да. Причем растительного толка. Вытяжка, настойка или похожая мерзость.

Да уж, Толя, работал профессионал. До последнего момента теплилась надежда на ошибку. Хотелось списать всё на расшатанные нервы и паршивый вечер, но улики говорили другое.

Элен действительно пытались убить. При этом, действовал наверняка подготовленный человек. Тяжело опустившись в кресло, я на секунду прикрыл веки. На столе выстроился целый арсенал правды: рюмки, блюдце, свеча, осколки, само вино. Из таких незаметных деталей вырастают огромные беды.

Я не помню сколько времени я провел в раздумьях. Прошка, бедолага, все-таки сморился на кушетке. Парень честно держался до последнего: подавал рюмки, менял свечи, грел воду, ловил мой взгляд раньше команды. Однако усталость взяла свое. Мальчишка тихо сполз на бок, уткнувшись лбом в подлокотник. Накинув на него сюртук, я вернулся к столу.

Нужно повторить, надо исключить ошибку. Комната пропахла вином.

Снова подняв рюмку к свету, я прищурился.

Почти любой на моем месте начал бы подозревать мышьяк, причем совершенно обоснованно. Самый ходовой яд века, простой, бесцветный в малых дозах, лишен резкого запаха — просто мечта любого отравителя. В моем времени книжные лавки ломились от исторических очерков про Борджиа, мстительных маркиз и старые судебные хроники. Я, грешным делом, тоже зачитывался такой литературой. Виной тому была профессиональная деформация: возня с металлами, кислотами, солями и старинными рецептами заставляют изучать околохимическую мерзость из банального любопытства.

Именно поэтому текущая картина на столе меня не устраивала.

Я проверил еще раз и убедился, что это некий растительный яд, редкая дрянь, выходящая за рамки стандартного мышления эпохи. Следовательно, работал кто-то умнее и аккуратнее.

Откинувшись на спинку кресла, я устало прикрыл глаза. Мыслей хватало с избытком, сил почти не осталось.

Вопрос: зачем?

Найдем мотив и круг подозреваемых схлопнется сам собой. Элен слишком далека от образа кисейной барышни, из-за которой устраивают дуэли ревнивцы. Таких женщин травят ради дела. Устроить подобный спектакль на балу, еще и на глазах у всего двора — шаг достаточно смелый. И это еще в присутствии императорской семьи.

Били по ней самой или по ее связям? Метили в Сперанского через ее голову? Или действовали от имени самого госсекретаря, зачищая опасные хвосты?

Коленкур? Слишком вовремя оказался рядом, чересчур ловко организовал помощь. Идеально гладкая работа. Впрочем, это еще не доказывает его вину.

Лодыгин с его секундантом? Мелкие сошки, дешевая ширма для отвода глаз. На серьезное дело их пороху не хватит, да и с нами он был.

Сперанский? Его враги или, того хуже, друзья? Воронцов уверял в непричастности государственной машины к пожару. Я верил ему, правда, человек такого ранга вполне может оставаться в неведении относительно грязи, которую творят чужими руками.

Глядя сквозь рюмку, я приходил к выводу о том, что Элен пытались убрать изящно. Убийца оставил вокруг свет, музыку, легкую тревогу и возможность списать случившееся на внезапный женский недуг.

Совершенно некстати раздался тихий стук в дверь, я отозвался с задержкой:

— Войдите.

На пороге стояла Варвара Павловна. Накинутая шаль и бессонная ночь в глазах создавали обеспокоенное выражение лица. Окинув быстрым взглядом стол, рюмки, бумагу и осколки, она удержалась от пустых расспросов.

— Алексей Кириллович прислал весть, — коротко сообщила она.

Я вскочил.

— Ну?

— Беверлей успел.

Адреналин в организме зашкаливал от этого известия.

— Жива?

— Жива.

Остальные слова моментально потеряли смысл. Варвара Павловна продолжала что-то говорить про тяжелое состояние, про быструю реакцию Беверлея и что-то подобное. Но я перестал воспринимать человеческую речь. Меня отпустило, накрыла какая-то дурацкая радость.

В два шага преодолев расстояние до Варвары, я сгреб ее в охапку и крутанул на месте.

— Григорий Пантелеевич! — взвизгнула она. — Вы спятили! Поставьте меня немедленно! Я вам не тюк с шерстью!

Из груди вырвался искренний хохот. Впервые за последние сутки я почувствовал себя живым человеком.

— Жива… — выдохнул я.

— Да жива, жива! — прошипела она, вцепившись мне в плечи. — Только если вы сейчас не поставите меня обратно, я лично вас придушу. Тут уже никакой Беверлей не спасет!

Почувствовав под ногами пол, Варвара Павловна одернула шаль. Во взгляде причудливо искрились, негодование и жгучее желание съездить мне по лбу.

— Ну вот, — фыркнула она. — Другое дело.

Я сделал шаг назад и повернулся к столу. Краем глаза заметил, что Прошка продолжал дрыхнуть, устал бедолага.

Накрыв бокал блюдцем, я бережно свернул осколки в платок и спрятал весь стеклянный арсенал в ящик стола. Собранных фактов хватало для предметного разговора.

— Я еду, — бросил я.

Варвара Павловна и не пыталась меня отговорить.

— Разумеется. Только постарайтесь стереть с лица эту мрачность.

Губы сами собой дрогнули в полуулыбке. Я попросил подать экипаж.

Через пятнадцать минут донесся спасительный скрип полозьев. Молчаливый Иван действовал строго по инструкции, экипаж ждал у крыльца.

Накинув шубу и перехватив трость, я двинулся вниз. Варвара Павловна проводила меня до самой двери, шепнув уже в передней:

— Жениться бы вам, Григорий Пантелеич. Барон ведь уже.

Я удивленно на нее уставился. Этого только мне не хватало. Сватать будет? Я неопределенно махнул рукой и направился к карете.

Снег искрился. Забираясь в экипаж, я вспомнил слова старушки Шарлоты. Да не, бред же. Ну куда мне жениться? Тут война на носу.

Дом Элен был похож на охраняемый объект. Мимолетом я отметил его необычность, здание будто стояло на распутье, выбирая между статусом жилого особняка и ролью упрямого памятника пережитому пожару.

Доступ к крыльцу преграждали люди Юсуповых. Цепкие взгляды этих ребят гарантировали отсутствие посторонних. Опознав меня, один из стражей посторонился.

Ивана после недолгого осмотра, пропустили вместе со мной. Зайдя внутрь, я направился по ступеням.

Внутри царила тишина. Дом будто прислушивался к собственным внутренностям: где-то в глубине застонала половица, прошелестели чьи-то осторожные шаги, за дверью звякнуло стекло.

Вынырнувший из бокового прохода Беверлей выглядел скверно. Всклокоченные волосы, запятнанный жилет, стойкий запах уксуса и молока от рук — типичный облик измотанного врача.

Перехватив поудобнее трость, я выжидающе на него уставился. Иван встал неподалеку.

— Быстро вы приехали, — констатировал доктор.

— Рванул сразу, едва узнал, что Элен полегчало.

— Надеюсь, обойдется, — отозвался Беверлей.

Я чуть расслабился.

— Насколько худо дела?

— Было очень скверно. Сейчас наметился сдвиг, хотя состояние остается тяжелым. Доставь вашу записку чуть позже, шансы бы исчезли.

Произнесено это было без малейших попыток польстить.

— Значит, успели.

— Да, вычистили достаточно дряни. Дальше все зависит от ее организма. Вода крошечными порциями, покой, тепло, строгий надзор. Всякие героические средства и толпы советчиков исключаются. Последних я уже выставил за дверь.

— Правильное решение.

— В окружении взволнованных болванов я всегда прав, — буркнул он, добавив следом: — В себя приходит урывками. Долгих бесед не допущу.

— Не до разговоров сейчас.

Врач посторонился, пропуская меня вперед.

Маленькая комната освещалась одной лампой и парой свечей, на стуле пристроился таз с водой. Элен покоилась на высоких подушках. Заострившееся лицо, прилипшие к вискам пряди, потрескавшиеся губы. Передо мной лежала обычная женщина, которую вытащили с того света.

Опустившись на стул у кровати, я бросил взгляд на ее руку поверх одеяла. Узкая, неподвижная, почти прозрачная. Пальцы сами дернулись накрыть ее ладонью, здравый смысл вовремя притормозил этот порыв. Сон ей сейчас необходим, чтобы организм восстановился.

Разглядывая ее лицо, в голову лезли мысли о тех, кто покушался на нее. Удар готовил явно знающий человек, либо кто-то пользовался услугами профессионала.

Еще и эта дуэльная история. Лодыгин со своим секундантом начали представление подозрительно вовремя, отсекая меня, Толстого и Воронцова подальше от залы. Подобные совпадения очень странно выглядят.

Кому выгодна ее смерть?

Воронцов, конечно, усердно открещивался от причастности людей Сперанского к поджогу. Допустим. Я вполне допускал его искренность.

Проблема заключалась в механике больших политических дел: фигуры высокого полета редко контролируют весь грязный путь собственного замысла до конечного исполнителя. На этой дороге всегда толпится слишком много чужих рук. Одни подслушивают, другие выслуживаются, третьи творят добро такими методами, от которых потом за версту несет гарью.

Мерзкие версии сводились к двум вариантам.

Первый: действовали враги Сперанского, выбивая людей из его окружения.

Второй: удар нанесли со стороны самого госсекретаря исключительно из соображений «государственной пользы», позволяя политикам хлопать честными глазами.

Обе теории вставали поперек горла. Тем не менее, Элен оставалась жертвой.

На кровати послышался шорох.

Я подался вперед. Ее веки дрогнули и тяжело приподнялись. Мутный, блуждающий взгляд выныривал из глубокого забытья. Сперва она не узнала ни убогую обстановку, ни моего лица. Затем фокус на секунду прояснился.

По пересохшим губам скользнула жалкая, едва заметная усмешка.

— Вы… добрались, — выдохнула Элен.

— Как видишь. И я недоволен поводом для визита.

Голос звучал ломко и с долгими паузами.

— Я… рада.

Хотелось выдать нечто умное, спасительное, но я просто наклонился ближе и тихо произнес:

— Выкарабкаемся.

Закрыв глаза на миг, словно аккумулируя крохи сил, Элен открыла их снова.

Во взгляде Элен исчезла мутная пелена боли. Это было хорошим принаком.

Подавшись вперед, я полушутя шикнул:

— Не смей больше так меня пугать.

Грубовато, зато честно. На изящные формулировки сил совершенно не осталось.

Уголок ее потрескавшихся губ дрогнул.

— Постараюсь… — выдохнула она.

— Никаких «постараюсь». Просто не смей.

Словно собирая крохи сил, Элен на миг прикрыла веки.

— Вы… сердитесь.

— Еще как, — мрачно подтвердил я. — На тебя, на себя, на весь этот проклятый бал и на половину Петербурга в придачу.

— Значит… все по-прежнему.

Я потер лицо ладонью и заставил себя сфокусироваться.

— Слушай внимательно. Сейчас разговаривать много нельзя, Беверлей мне не простит этого. — Элен чуть прикрыла глаза. — Элен, я успел забрать твой бокал вместе с осколками.

Взгляд девушки резко прояснился.

— Вот как?

— Да, изучил.

Она ждала продолжения.

— В вине была отрава, — произнес я. — Это факт.

Элен медленно опустила ресницы. Что странно, она не удивлена. Никогда, наверное, не пойму женщин.

Я задумчиво добавил:

— Удивляет то, что я готовился увидеть банальный выбор для подобных дел, мышьяк. Увы, использовали нечто иное.

Ее глаза распахнулись еще больше.

— Как это… иное? Там должен был быть мышьяк, ведь…

Слова повисли в воздухе.

Наблюдая за Элен, я удивленно раскрыл рот. Она сейчас выдала самим фактом наличия этого знания про яд. Обычная жертва засыпала бы меня вопросами об уверенности в выводах. Ее же зацепило совершенно другое.

— Что ты сейчас сказала? — чеканя каждый слог, спросил я.

Губы Элен предательски дрогнули.

— Я… нет…

— Повтори, пожалуйста, Элен.

— Григорий…

Эта женщина когда-нибудь доведет до того, что я ее выпорю, исключительно для профилактики дисциплины.

— Тебя отравили, — устало заявил я. — И главная твоя реакция — удивление из-за отсутствия мышьяка в бокале?

— Я… — Элен запнулась на полуслове, загнав себя в угол.