Глава 13

После той ночи я долго приходил в себя.

С самого утра из мастерских доносился рабочий грохот. Мастера тянули тонкую проволоку и до хрипоты спорили над рисунком застежки. На большом столе шуршала бумага. Ювелирный дом жил своей обычной жизнью.

Окружающий гомон действовал на меня успокаивающе. Все события последних дней вносили сумятицу в мыслях. А мне хотелось выдохнуть. Забив голову опасной дрянью, спасаешься работой для рук, мелкая моторика держит сознание в узде.

Дождавшись, пока сопящий от усердия Прошка принесет полуготовую серьгу, я подозвал его поближе. Мальчишка встал у верстака, глядя на меня.

— Видишь ушедшую лапку? — спросил я.

Прищурившись, мальчишка почти клюнул носом в столешницу.

— Здесь?

— Да. Камень пока держится, но потом даст слабину. Почему?

Пожав плечами, Прошка честно выдохнул:

— Торопился.

— Вот. Металл спешки не прощает. Смотри.

Вооружившись инструментом, я медленно, прямо у него на глазах, поджал край. Так убирается пустота, ученик дышал мне почти в локоть.

— Запомнил?

— Запомнил.

— Давай еще раз сам.

Забрав серьгу, он снова напряженно закусил губу. Я завороженно следил за силой давления детских пальцев на золото. Похвалив мальчугана, я отпустил его сдавать заказ.

За дверью слышался голос Варвары Павловны, которая управляла домом. Почти каждый вечер за женой заезжал Воронцов. В эти короткие вечерние встречи ко мне стекалась нужная информация.

Воронцов поздоровавшись и стянув перчатки, устраивался у стола с чашкой чая. О делах рассуждал безэмоционально, будто речь шла о покупке лошадей или погоде. Умные люди вообще редко сообщают о важном торжественным голосом, предпочитая говорить главные вещи между делом.

В первый вечер гость ограничился короткой фразой:

— Возле ее дома теперь не протолкнуться.

Я сразу понял о чем он.

— И отлично, — отозвался я.

— Официально всем рассказывают о дурноте на балу. Переволновалась, духота, слабость. Свет проглотил это с удовольствием.

— Им лишь бы посудачить.

На следующий вечер Воронцов рассказал больше.

— Слуг во дворце хорошенько перетряхнули.

— И каковы успехи?

— Нашли одну гадость. Обычную.

Я выжидающе посмотрел на него.

Сделав глоток чая, собеседник равнодушно ответил:

— Лакеи по-тихому сливали остатки вина из господских бокалов в общую посудину, чтобы потом допить.

Я вздохнул. Он крутил чашку в пальцах.

— Вот именно. Из-за этого поди теперь разбери, где что плескалось. Тем не менее, мышьяк в истории всплыл.

Наличие мышьяка Воронцов подтвердил. А вот о втором яде он не проронил ни звука. След второй дряни либо не нашли, либо намеренно придержали язык за зубами. Оба варианта оптимизма не внушали.

Так мы и существовали. Днем — работа. Вечером — пара оброненных фраз. По капле, минуя прямые вопросы и чиновничью важность, постепенно складывалась общая картина.

Элен держали под строгой охраной, почти никого к ней не пуская. Наружу шла удобная версия про внезапную слабость. С Коленкуром дела обстояли еще интереснее.

В очередной вечер Воронцов немного задержался. Лицо его оставалось как всегда безэмоциональным, однако резкий жест, с которым он стянул перчатки и бросил шляпу на кресло, выдавал напряжение. Опираясь на трость, я приготовился слушать.

— У французов суета, — бросил он, едва Варвара Павловна вышла распорядиться насчет ужина.

— Какого рода?

— Дорожная. Людей гоняют, пакуют сундуки, явно начал собираться.

— Коленкур уезжает?

— Похоже на то.

Я задумался, Алексей Кириллович ведь посвящает меня в информацию, которую я не должен знать. Не думаю, что он все это говорит только из дружеских чувств.

— Внезапно потянуло домой?

— А ты бы на его месте не захотел?

Усмехнувшись, я парировал:

— Лично я на его месте вообще в это не лез бы.

— Легко рассуждать, сидя у своей печки. Люди его положения редко могут позволить себе простые решения.

Тут он был прав. Впрочем, мысль о дорожных сборах посла не давала мне покоя. Воронцов это отлично видел.

— Не спеши делать выводы, — посоветовал он. — Собираются иногда из-за сущих пустяков. Хотя пустяки у дипломатов, сам понимаешь, весьма специфические.

— А сам-то что думаешь?

Чуть пожав плечом, он ответил:

— Думаю, человек его ума превосходно чует ветер. А он сейчас меняется.

Больше он не сказал ничего. Да больше и не требовалось.

Уже на выходе, пока Варвара Павловна куталась в шубку, Воронцов вдруг задержался. Его взгляд неуловимо изменился.

— Григорий Пантелеевич, — негромко окликнул он.

— Слушаю.

— Имей в виду…

Я напрягся.

— То, что случилось, давно не частная история. Поэтому любая неосторожная болтовня сейчас может обойтись слишком дорого.

Слова прозвучали с искренней дружеской тревогой. Я это расценил как четкий намек, сам того не желая, я одной ногой наступил на политику.

— Понял тебя, — кивнул я.

— Вот и отлично.

После закрытия для посетителей ювелирный дом снова становился обычным. Прошка сопел над верстаком, старшие мастера прибирали свои рабочие места.

Жизнь катилась по накатанной колее.

Мысли крутились вокруг сборов Коленкура, мышьяка и второго, бесследно исчезнувшего яда. Воронцов явно говорил далеко не все. А сама Элен, лежа под строгим надзором, наверняка уже плела новую паутину.

Заказ Жозефины долго лежал на задворках сознания бесформенным комом. О таком, разумеется, не забывают, тем более сроки уже горят. Однако при каждой попытке подступиться к эскизам перед глазами неизменно возникали то Элен, то Коленкур, задвигая ювелирное дело в дальний угол. Дальше тянуть было нельзя. Без полного погружения в работу оставалось только бродить по комнатам в параноидальном ожидании беды. Подобное поведение не приемлемо, пора браться за инструмент.

В очередное утро я направился в мастерскую. В предрассветные часы разум чист от повседневной шелухи.

Я попросил Прошку поставить на большой стол бумагу, нож, линейку, тонкий картон, пяток медных полосок, все лишнее я смахнул на край. На этапе поиска формы чужой инструмент мешает.

Прошка тенью вился поблизости. Умница пацан, успел усвоить разницу между дурным настроением мастера и глубокой задумчивостью.

— Подойди-ка, — позвал я, сверля взглядом чистый лист.

Ученик вырос рядом.

— Наша задача — создать вещь с секретом. Слева человек видит одно лицо, справа — совершенно иное. При взгляде же в лоб перед ним предстает сплошная бессмыслица.

Прошка озадаченно насупился и подался вперед.

— И как же такое сотворить?

— Следи за руками.

Взяв полоску плотной бумаги, я поставил ее на ребро. Рядом пристроил вторую под легким наклоном, затем третью. Образовалась мелкая ломаная грядка, напоминающая тесно сдвинутые ширмы.

— Замечаешь что-то?

— Замечаю. Правда, пока ничегошеньки не понимаю.

— Смотри дальше.

Быстро мазнув ручкой по левым граням ребер одним узором, я нанес совершенно другие штрихи на правые. Затем развернул конструкцию к ученику.

— Теперь оценивай отсюда.

Он послушно склонился над столом.

— Ага… тут будто одна сплошная линия.

— Меняем угол.

Я повернул конструкцию.

— Ого! — восторженно выдохнул пацан. — Совсем другая линия.

— В этом и кроется весь фокус. Только вместо простых линий мы спрячем туда портреты. Причем сразу два.

Придвинув новый лист, я принялся набрасывать фактуру самой поверхности. Требовалась вещь объемная, уютно лежащая в ладони. Эдакий предмет для личного пользования.

Бумага быстро покрывалась узкими вертикальными гранями. Линии шли легкой волной, задавая живой ритм струящейся ткани или плотно пригнанных золотых лент. Прямой взгляд встретит красивую бессмыслицу. Стоит чуть довернуть предмет влево, как из золотого хаоса выплывет женский овал, лоб, линия рта. Жозефина. Поворот вправо заставит линии разойтись, собирая знакомый до оскомины жесткий профиль Бонапарта.

Грубый эскиз сменился чистовиком. Третий вариант уже учитывал поведение металла под резцом, блики эмали и коварство света, способного сожрать половину рельефа без правильных теней.

Наблюдавший за процессом Прошка явно начал улавливать суть.

— Колдовство получается, — завороженно пробормотал он.

— Ошибаешься. Обычная оптическая иллюзия. В магию верят лентяи.

— Значит, прямо смотреть не надо?

— Именно. Исключительно золото, узор и путаница. Смысл придется понять правильным ракурсом.

Выдав эту тираду, я осекся.

Идеальное попадание. Заказ требовал создания вещи с характером, отказывающейся выдавать секрет с первой секунды. Она потребует времени, внимания и чертовского терпения. Французская публика обожает моментальный эффект, изящный смысл на поверхности. Здесь же глубина должна раскрываться постепенно.

Отбросив ручку, я зашагал вокруг стола, ритмично постукивая саламандрой по половицам.

С одного края — Жозефина. Память, чувственность, женская половина заказа.

С другого — Наполеон. Титаническая Фигура, подмявшая под себя весь ее мир.

Этим двоим суждено существовать в золоте только поочередно. Один образ неминуемо вытесняет другой, собираясь из его разрушенных линий. Вся суть их изломанной истории пряталась в этой оптической игре, пусть сама заказчица и прочтет ее по-своему.

— Мастер, — тихонько позвал ученик. — Зачем такие сложности? Можно ведь расположить две миниатюры рядышком.

— Смертная тоска.

Пацан смущенно потоптался, однако любопытство пересилило:

— Почему тоска-то?

Глядя на него, ответ я формулировал скорее для самого себя:

— Разместить портреты рядом — удел примитивной решений. Нам требуется загадка без готовых ответов на блюдечке. Иллюзия полного понимания, сменяющаяся новым откровением при легком повороте.

Засопев, Прошка вряд ли по-настоящему понял, зато серьезно кивнул:

— Прямо как с живыми людьми.

Я криво усмехнулся:

— В точку. Как с людьми.

Дальше дело пошло бодрее. Я принялся клеить грани макета в объеме. Первые попытки закономерно отправились в мусорную корзину. Овал лица Жозефины бессовестно плыл, профиль корсиканца выпирал невпопад, анфас выглядел откровенным уродством. Пришлось переделывать заново. И еще раз.

На пятом варианте геометрия наконец-то сошлась.

Сместив конструкцию под лампу, я легонько довернул основание.

Фронтально — мерцающий хаос полос.

Смещение влево рождало из ряби мягкий женский лоб, скулу и губы. По крайней мере так я представлял себе Жозефину. Нужно будет раздобыть ее портрет. Да и С Бонапартом надо бы тоже повозиться.

Поворот вправо стирал прежние черты, обнажая тяжелую челюсть и упрямый подбородок императора.

Фокус сработал даже на бумаге. Представить на его месте золото с эмалью, драгоценными камнями в глазах и грамотными тенями оказалось настолько легко, что губы сами разъехались в довольной ухмылке.

— Готово, — резюмировал я.

Обойдя стол кругом, Прошка изучил макет со всех сторон.

— Батюшки святы… — благоговейно выдохнул он.

— Мотай на ус: добротная вещь обязана сперва озадачить владельца, и только потом доставлять радость.

— Это Жозефине отправим?

— Ей, ей.

— А мужик… Бонапарт, значит?

Подняв на него глаза, я удовлетворенно кивнул. Растет смена.

Специфика заказа требовала стопроцентного портретного сходства. Приблизительные силуэты не годились, особенно в случае с Наполеоном. Лицо императора тиражировалось тысячами в десятках вариаций: от античного профиля до одутловатой физиономии зажиточного лавочника. Требовался канон.

Подвинув чистый лист, я приготовился строчить письмо. Оно вышло сугубо деловым: «Для должного исполнения высочайшего заказа мастер нижайше просит предоставить эталонные изображения их величеств, дабы избежать прискорбных искажений в столь тонкой работе».

Минимум слов, никаких двусмысленностей. Заодно этот рабочий момент служил отличным способом прощупать почву и вежливо напомнить дипломату о моем существовании. Учитывая слухи о спешных сборах посольства и запахе паленого вокруг Коленкура, подобный запрос точно привлечет его внимание.

Запечатав конверт, я протянул его Прошке, который передал послание курьеру.

В моем воображении заказ Жозефины был готов. Настольная драгоценность сочетала в себе черты памятного сувенира и крошечного домашнего алтаря, рассчитанного на созерцание в полном одиночестве. Овальное основание с мягко срезанными боками идеально ложилось в ладонь. Высокий свод собирался из узких золотых граней, имитирующих тесные складки тяжелой ткани. Промежутки между ними заполнялись тонкими полосами эмали: молочной, серо-голубой, теплой золотистой, чуть дымчатой. Прямой взгляд ловил лишь хаотичную рябь света. Доворот влево рождал из этого хаоса лицо Жозефины. Смещение вправо собирало профиль Бонапарта. Отлично.

Образы выплывали постепенно. Сначала глаз цеплялся за блики, линию щеки, лоб, тень у рта, и лишь затем мозг достраивал целую картину.

Глядя на картонный прототип, я вдруг вспомнил браслет Элен. Память у ремесленника живет в кончиках пальцев. Единожды придумав удачный замок или скрытую полость, руки рефлекторно ищут похожий ход в следующей работе.

Сделать такое же? Возникла идея. Потайной отсек требовался ради смысловой нагрузки. Причем прятать его следовало в самом неочевидном месте, внизу, под общим ритмом фигур, подальше от шаловливых ногтей потенциальных зевак. Нижний пояс не должен был оставаться гладким. Верх работал светом, низ обязан держать композицию воедино. Соответственно, по краю пускался тонкий хоровод женских фигурок.

Фигурок? Точно! Легкий орнамент, передающий движение ткани, изгиб руки, поворот головы. Непосвященный наблюдатель заметит изящную резьбу и эмалевые вспышки. Это будет интересно. Вроде и мозг пытается уловить замысел, но архаика все губит.

Одна из этих фигуристых девушек будет служить ключом. Фигурка будет сдвигаться вдоль скрытого паза буквально на толщину ногтя, освобождая внутренний зацеп и открывая крошечную нишу в основании. Ровно под свернутую трубочкой записку. Либо под порцию порошка — в зависимости от степени испорченности зрителя. Именно этой двойственности я и добивался.

Вооружившись кулибинской ручкой, я принялся распределять задачи между подмастерьями. Их у меня теперь достаточно под любые задачи. Варвара — умница, постаралась.

Старшему слесарю достался каркас основания и направляющая под скрытый ход. Здесь требовался специалист, чувствующий толщину волоса. Дашь слабину — фигурка загуляет, сузишь паз — застрянет.

Чеканщик получил нижний пояс с фигурами для черновой проработки ритма и массы.

Эмальер занялся цветовыми пробами. Предстояло выяснить поведение теплого белого рядом с серо-голубым и проверить дымчатую прозрачную эмаль на предмет поглощения света.

Младшие сели вырезать очередную партию шаблонов для финальной выверки углов.

Прошка завороженно слушал, наслаждаясь превращением абстрактной идеи в конкретную драгоценность.

— А моя какая забота? — подал он голос.

— Твоя забота — ноги и глаза. Ногами курсируешь между верстаками, глазами отслеживаешь чужие косяки. Суть же знаешь, поэтому поймешь возможные ошибки. Все пробники тащишь прямиком ко мне.

Пацан важно надулся, осознав вес новой должности.

Подозвав старших мастеров, я разложил макет и обозначил каждому его фронт работ.

— Оставьте мысли о прекрасном, сосредоточьтесь на дисциплине, — скомандовал я. — Верх живет строгим углом, низ — ритмом. Секретный отсек открывается бесшумно.

Склонившись над эскизами, мужики притихли. Отличный знак. Сталкиваясь с по-настоящему сложной задачей, профи замолкает и просчитывает варианты.

— Лицо полностью под эмаль пустим? — нарушил тишину эмальер.

— Частично на эмали, частично на ребре. Заливать все краской нельзя — получится мертвечина. Нужен тонкий переход между играющим светом золотом и поддерживающим фоном.

— С бабой возни меньше выйдет, — пробасил чеканщик.

— Зато мужской профиль извольте не упрощать. Ему запрещено лезть на передний план раньше срока.

Я продемонстрировал им смену лиц. Спецы переварили увиденное в уважительном молчании. Вещь их явно зацепила, а без веры мастеров в изделие начинать работу бессмысленно.

Быстро сделали основание. Я вырезал временную направляющую, установил фигурку, проверил ход. Туговато. Сняв деталь, прошелся напильником, вернул на место. Теперь конструкция двигалась чересчур легко. Тайник, срабатывающий от случайного касания, не тайник.

Прошка исправно подкидывал то новую полоску металла, то пилку, вовремя пододвигая свечу. И ни разу не сунулся под локоть с дурацким вопросом.

Возня с механикой совершенно не мешала фоновым размышлениям о записках и ядах. Тайник нес интересную функцию. Добравшись до Жозефины, а затем и до нужных глаз, предмет передаст послание. Форма служила отличным ответом.

Ближе к ночи основание ожило. Пусть в черновом варианте, зато фигурка сдвинулась, скрытый зацеп освободил микроскопическую внутреннюю крышку. Отсек распахнулся с благородным шорохом.

— Приемлемо, — констатировал я.

Заглянувший через мое плечо Прошка уважительно цокнул языком:

— Красиво.

Он собрался добавить что-то еще, однако хлопнувшая внизу дверь перебила разговор. Вскоре в мастерскую ввалился курьер с увесистым пакетом.

В глаза бросилась французская печать. Взломав сургуч, я извлек содержимое на свет.

Внутри обнаружился миниатюрный профиль Бонапарта и превосходно исполненное изображение Жозефины. Образцы подбирались с явным знанием дела. Прилагалась и короткая записка в вежливом тоне: «Маркиз де Коленкур, радея за качество высочайшего заказа, с превеликим удовольствием снабжает мастера эталонными портретами».

Текст я перечитал дважды.

Все прошло гладко. Работа над заказом поглотила с головой.

С самого утра я гонял макет между светом лампы, окном и пламенем свечи. Дневное освещение собирало овал Жозефины мягче. Искусственный свет выпячивал профиль корсиканца раньше положенного, доводя меня до бешенства. Приходилось стачивать лишнее с одного ребра, добавлять тень на соседнее, менять высоту полос, двигать фигурку в основании и раз за разом гонять механизм потайного отсека. Со стороны процесс наверняка смахивал на тихое помешательство: ювелир полдня крутит кусок золота, то раздраженно хмурясь, то довольно ухмыляясь. Однако именно так выглядит наше ремесло. Пока вещь не задышит — ты от нее не отстанешь.

— Зацени-ка, — позвал я мальчишку, выставляя получающийся заказ под косой свет. — Что наблюдаешь?

Сунув нос едва ли не в сам металл, ученик озадаченно заморгал:

— Ничего путного. Полосы какие-то.

— Отшагни назад. И голову чуть доверни.

Послушно сдвинувшись в сторону, пацан замер:

— О! Тетка появилась.

— Замечательно. Теперь зайди с другого бока.

Обойдя стол, Прошка уставился на изделие и удовлетворенно заявил:

— А тут мужик.

— Император, остолоп.

— Так я ж ему не в лицо, — резонно огрызнулся пацан, вызвав у меня невольный смешок.

База была готова. Нижний пояс с фигурками сел как надо. Скрытый отсек работал соблюдая баланс между тугостью и легкостью хода. Внутри покоилась тонко свернутая записка. По краю шел тонкий хоровод маленьких женских фигур, эдакий легкий орнамент на тему движения: платье, рука, складка, поворот головы.

Вечером заглянул Воронцов. Традиционный получасовой визит за супругой, чай, созерцание огня и пара ничего не значащих фраз. Я продемонстрировал ему заказ. Без раскрытия всего подтекста, разумеется — в этом просто не было нужды. Дал оценить саму механику иллюзии.

Гость долго крутил предмет в руках, медленно меняя угол к свету, и хранил молчание. Подобная реакция обнадеживала. Умный человек сперва внимательно смотрит, избегая немедленных восторженных придыханий.

— С одной стороны — она, — констатировал он. — С другой — он.

— Верно.

— А фронтально?

— Фронтально — красивая пустота.

Вернув макет, Воронцов резюмировал:

— Весьма подходяще.

Воронцову понравилось. Это хорошо, чуть позднее я сообщу ему о содержании записки. Вот он удивится.

А Коленкур… Этот человек-то далеко не проходной, да дураков возле себя Наполеон не держал. Вроде бы он относился к партии прагматиков, избегающих бессмысленной мясорубки. Это все что я о нем помню.

Срывался ли он с места именно в эти сроки?

Имелись ли подобные сборы в моей версии истории?

Чуял ли он развязку заранее или просто плыл по течению?

В какой момент окончательно похоронил надежду на мирный исход?

Ответов не было.

Ситуация бесила. Опустившись в кресло и постукивая тростью по носку сапога, я разглядывал лежащую на столе вещь. Вывод напрашивался неутешительный: либо моя память дырявее старого сита, либо история тихонько свернула в сторону. Судьбы стран зависят от вовремя уехавших дипломатов, задержавшихся курьеров, недомолвок, доносов и своевременного молчания.

Неужели что-то в истории сдвинулось уже сейчас?

Скверно. В привычной хронологии оставался шанс опереться на память.

Я придвинул заказ Жозефины к себе. Набросал небольшое письмо для нее и запечатал конверт. Финальная проверка механизма: отсек должен открываться только от правильного движения, исключая случайные срабатывания. Я засунул внутрь записку.

Прошка терся поблизости, втайне надеясь высмотреть больше положенного.

— Завтра поедете? — нарушил он тишину.

— Да

— С этой штуковиной?

— Да.

Помолчав, ученик осторожно поинтересовался:

— А он смекнет?

Посмотрев на пацана, я вздохнул:

— Иначе ему незачем носить голову на плечах.

Мальчишка серьезно кивнул. Дети воспринимают сложные вещи проще взрослых, им не мешает дурная привычка считать себя умнее мироздания.

Завтра предстоит встреча с человеком, о котором я помню преступно мало из старой истории, зато начинаю слишком хорошо понимать в нынешней.

В отсеке покоилась записка, которую, я надеюсь, прочтет сам Коленкур, а не Жозефина: «Здесь могла быть смерть для всех, кто склонился над даром. Не всякое действо достойно русского ответа. Мы умеем больше, чем показываем».