Глава 16

Ко вторым суткам мерный скрип кареты стал привычным. Сначала спасала дорожная рутина, перепрягаемые лошади, да мелькающие станции. За Новгородом наши беседы с Фигнером потекали лениво.

Фигнера тишина совершенно не тяготила. Устроившись напротив, он спокойно держал на коленях кожаную сумку, изучал пейзаж за окном и изредка справлялся о следующей перемене лошадей.

Стоило нам после полудня покинуть станцию и выкатиться в бескрайнее белое поле, беседа снова свернула к южной кампании. Фигнер, разглядывая черную полосу леса, вскользь назвал здешний мороз роскошью после Рущука. Турецкая сырость, по его словам, превращала человека в дурно просушенный мундир.

Подцепив эту нить, я вбросил:

— Турок вы, полагаю, недолюбливаете.

Оценивающе скользнув по мне взглядом, он отозвался:

— Любить противника гибельно. Уважать — полезно.

— Значит, уважаете?

— Они метко стреляют и крепко обороняются. Заслуживают уважения, — ответил он. — Пренебрежение к неприятелю обходится слишком дорого.

Я перевел тему:

— А французы? Тоже входят в категорию неприятелей?

Медленно поправив перчатку на правой руке, Фигнер произнес:

— Пока рановато.

— Даже с учетом Тильзита?

— Как раз из-за него. Тягостный союз остается союзом, а чужая армия превращается в противника с первым пущенным ядром. До той поры дипломатическая грызня в счет не идут.

Разговор наконец-то унесся в нужную мне сторону.

— Дипломатично.

— И прагматично, — улыбнулся он.

— Мне кажется французы не рассчитывают на мир с нами.

Легкая усмешка тронула губы Фигнера.

— Считаете, что возможен разрыв с Парижем?

Я пожал плечами:

— Мы читаем один и тот же договор с разных концов. Для Франции союз означает право диктовать условия. Для России — паузу на перевязку ран.

Офицер кивнул:

— Взаимное раздражение очевидно. Континентальная блокада берет торговлю за горло, купцы изворачиваются, дворы регулярно обмениваются обидами. Тем не менее, сильных взаимных претензий для военной кампании не хватает.

— Войны начинались и за меньшее, — заметил я.

Сцепив пальцы на сумке, Фигнер откинулся назад.

— Для приказа о наступлении требуется понимание того, что выгода перевесит все мыслимые угрозы. А риск здесь велик. Пространства необъятные, дороги гиблые, снабжение не выдержит этого. Это вам не уютная европейская прогулка. Вторгаться в наши пределы чревато.

— И корсиканец, по-вашему, лишен мыслей о войне?

Чуть склонив голову, собеседник ответил:

— Бонапарт слишком привык к триумфам. Любая невыполнимая задача кажется ему таковой до первого выдвижения армии.

— В точку, — подтвердил я. — Исчерпав дипломатический арсенал, он пускает в ход штыки. А вокруг любого трона всегда вьется стайка стервятников, готовых обосновать полезность любой бойни.

— Сущая правда. Жарче всего призывают к крови те, кто планирует отсидеться в тылу.

Подброшенная на ухабе повозка скрипнула, за стеклом потянулись редкие бревенчатые срубы. Здравомыслие Фигнера вызывало невольное уважение, он трезво оценивал расклады. Эта же рассудительность и создавала проблему. Обладая стопроцентным знанием о грядущем через год вторжении, я натыкался на логику человека, для которого война пока оставалась всего лишь одним из вероятных сценариев.

— Ваша позиция любопытна, — прервал я затянувшуюся паузу. — Симпатий к франкам вы явно не питаете, однако в категорию врагов записывать их отказываетесь.

— Французская армия опасна своим умением действовать подобно механизму. Кроме того, они слишком долго маршировали под знаменами фортуны, а постоянный фарт пьянит как их бургундское.

К вечеру наша беседа потекла совершенно свободно, возобновляясь без малейшего напряжения после почтовых станций. Фигнер серьезно воспринимал угрозу конфликта. В то же время он упорно отказывался видеть во Франции врага, считая гипотетическое вторжение крайне тяжелым все еще предотвратимым сценарием.

Приближение Твери ощущалось задолго до появления городских застав. Тракт заметно уплотнился, прибавилось прохожих, участились дворы, на станциях стало не протолкнуться. Снег посерел от копоти, людские голоса зазвучали резче.

Где-то здесь находится Кулибин.

Старик давно затих. Его последние депеши дышали какой-то тайной, от которого бумага буквально искрила. И переписка остановилась.

Мой взгляд неосознанно шарил по сугробам за окном в поисках нужного поворота на Тверской завод.

— Вас, кажется, гложет мысль о встрече здесь, — прервал молчание Фигнер.

Я усмехнулся:

— С чего такие выводы?

Он промолчал. Заставив себя отвернуться от окна, я откинулся на спинку сиденья и машинально погладил саламандру на набалдашнике трости. Эмоции требовали свернуть, здравый смысл приказывал гнать прямо.

Иван гнал лошадей дальше. Выбор дался мне тяжело. Похоже, сказывается возраст. Юнец мчится по первому зову сердца, расхлебывая последствия потом. Старик же сначала мысленно пересчитывает тех, за кого несет ответственность, позволяя себе сентиментальность в самую последнюю очередь.

За Тверью тракт наполнился иным смыслом. Притяжение Архангельского усиливалось с каждой верстой. По мере приближения к цели крепла уверенность в том, что для глубокого разговора с Фигнером дорожный антураж совершенно не годится. Требовалось продемонстрировать ему Архангельское.

Отдам должное выдержке артиллериста: он терпел поразительно долго. Никаких навязчивых расспросов, попыток поиграть в Шерлока или выведать мои мотивы. Лишь на подступах к владениям Юсуповых, когда знакомые силуэты уже замаячили впереди, Фигнер повернулся ко мне:

— Григорий Пантелеевич, какую именно тему вы намеревались со мной обсудить?

Дозрел-таки, Александр Самойлович. Я мысленно хмыкнул.

Вслух же ответил ровным тоном:

— Обсудим всё по прибытии в Архангельское, если вы не против.

Внимательный взгляд скользнул по моему лицу:

— Мне стоит насторожиться?

— Скорее, заинтриговаться.

Прятать карты в рукава больше не имело смысла.

— Я собираюсь показать вам место, где люди просчитывают будущую войну сильно заранее.

Фигнер оставался сосредоточенным:

— Некий военный кружок?

— Мимо.

— Тайное общество?

— Упаси Господь. В подобных клубах слишком много пафосной демагогии. У нас же исключительно практика, закрытая комната, карты, да светлые головы. Остальное увидите сами.

Лицо собеседника сохранило бесстрастность, что добавило ему очков в моих глазах.

— Затея звучит весьма дерзко, — заметил он.

Экипаж вкатился на территорию в предвечерних сумерках. Архангельское проступало сквозь морозную дымку слой за слоем: сначала дальние хозяйственные постройки, затем четкая геометрия аллеи, и, наконец, громада самого дома. Вокруг кипела жизнь, мелькали люди, гарцевали лошади.

Борис Юсупов обнаружился на улице. Облаченный в короткую шубу, он гарцевал верхом в сопровождении пары подручных. Хозяин явно занимался делом, цепко сканировал территорию, отдавал короткие приказы, указывал рукой направления и снова пускал коня шагом. В его голове наверняка уже возводились конструкции, пока еще невидимые стороннему глазу.

Заметив повозку, князь приветственно вскинул руку, круто развернул жеребца и рысью направился к нам.

— Дождались! — весело крикнул он. — Я уж грешным делом решил, что забыл о нас!

— И в мыслях не было, — отозвался я, выбираясь из экипажа.

— Радостно. Кого привез?

Юсупов сходу срисовал моего спутника. Борис обладал поразительной хваткой на людей: его взгляд оценивал потенциал и внутренний стержень человека.

— Александр Самойлович Фигнер, — представил я офицера. — Имел удовольствие обещать ему транспорт до Москвы.

Александр Самойлович с достоинством обозначил себя. Хозяин усадьбы принял знакомство естественно и без снобизма.

— В таком случае — немедленно внутрь, — заявил князь. — Гостей, миновавших мои ворота, морозить на улице нельзя. Обедаем, восстанавливаем силы, а свежий экипаж я обеспечу.

Офицер замялся:

— Ваше сиятельство, премного благодарен. Однако смею ли я обременять…

— Никаких обременений, — улыбаясь перебил Юсупов. — Мои предложения всегда носят практический характер. Конюшни полны, особняк должен принимать гостей, так что пускать путников дальше без должного приема противоречит моим правилам.

Тон князя исключал препирательства. Фигнер вопросительно зыркнул в мою сторону. Я красноречиво развел руками и кивнул на гостеприимного хозяина, сопротивление бесполезно.

— Что ж, с благодарностью принимаю вашу опеку, — сдался он.

— Отлично, — подытожил Борис. — Идем! Чай для сугреву не помешает.

Пока мы направлялись к усадьбе, Борис придержал коня подле меня и, игнорируя шагающего поодаль Фигнера, тихо поинтересовался:

— Что за птица?

Князя совершенно не волновали чины, родословная или светские связи гостя. Борис прощупывал иное.

— Офицер, — коротко охарактеризовал я. — Обладает цепким умом. Попусту не болтает. Умеет смотреть в корень вещей.

— Насколько можно доверять?

Я взял секундную паузу. Никаких сомнений в Фигнере у меня не было

— Вполне достаточно, чтобы распахнуть перед ним двери нашего штаба.

Борис резко повернул голову к Фигнеру:

— Даже так.

Теперь князь оценивал офицера по другому. Юсупов смотрел на человека, получившего от меня личный пропуск в святая святых.

— Рискованно, — констатировал он.

— Отнюдь, — возразил я. — Риск — это тащить в штаб самовлюбленных болтунов. А этот умеет дело делать.

Князь криво усмехнулся:

— Уболтал. Посмотрим на его таланты.

Естественно, поначалу нас закрутила рутина гостеприимства: избавиться от тяжелых шуб, отогреться с дороги, распорядиться насчет горячего обеда, гостевых покоев и подготовки экипажа на Москву. Борис дирижировал прислугой, Фигнер держался с достоинством, обходился без жеманных отказов ради приличия и не глазел по сторонам. Он принимал ровно тот объем внимания, который диктовала ситуация.

Отличная выдержка. Покончив с чаем, Юсупов перевел взгляд с меня на Фигнера и произнес:

— Что ж, Александр Самойлович. Григорий Пантелеевич выдал вам очень щедрые авансы, поэтому позвольте продемонстрировать нашу скромную идею.

— Если ради этой самой идеи меня тащили под видом дорожного меценатства, — спокойно отозвался Фигнер, — я весь во внимании.

Борис расхохотался:

— Слыхал? А он и вправду парень не промах.

— Простаки в моем экипаже не ездят, — шутя заявил я.

Наш штаб базировался вдали от парадных коридоров.

Распахнув дверь, я пропустил гостя вперед. Фигнер замер на пороге, разглядывая пространство.

Интересная реакция. Профан сунулся бы внутрь, озираясь по сторонам. Светский фат принялся бы громко восхищаться габаритами комнаты или убранством. Этот же хранил молчание, изучая открывшуюся картину.

Центр помещения занимал Стол. Именно так, с большой буквы, сложнейший инженерный конструкт. Громадный каркас покоился на массивных опорах. Около трех метров в ширину и все семь в длину — чтобы охватить его взглядом от края до края, требовалось усилие. Всю его поверхность покрывала детальная, карта европейской части Империи. Она поражала маниакальной проработкой для своего времени: речные артерии, переправы, почтовые тракты, лесные массивы, болота, уезды и узловые склады снабжения. Эту карту можно было разглядывать часами. Не знаю где Юсупов ее нашел, но даже меня она впечатлила.

По периметру стола покоились длинные указки и тонкие деревянные штанги с вилочками на концах — специальное приспособление, позволяющее перемещать армейские соединения, не ложась на карту животом. Сами войска обозначались разноцветными фишками, деревянными брусками и маркированными флажками: пехота, кавалерия, артиллерийские батареи и тыловые обозы. Вдоль стен выстроились кофры с запасным инвентарем: циркулями, линейками, мерными шнурами и кипами чистой бумаги. А в самом чреве каркаса скрывался еще не доведенный до ума механизм. Скрытая система рычагов позволяла поднимать снизу фрагменты рельефа, имитируя складки местности и возвышенности. Пока этот механический зверь требовал доработки, насколько я помню из отчетов мастеров. И это не удивительно, ведь любая стоящая машина просто обязана на старте помотать нервы своему создателю. Кулибин не даст соврать.

Фигнер медленно зашел в комнату. Заложив руки за спину, он обошел стол по периметру, внимательно изучил углы, и склонился над картой:

— На барскую забаву не тянет.

Борис весело хмыкнул.

Офицер вопросительно поднял на него глаза:

— Спрашивайте, — позволил я, опираясь на трость.

Он кивнул на расстеленное полотно:

— Откуда такая точность карт?

— Собирали по крупицам, — пояснил Борис. — Скрещивали военные данные с гражданскими реестрами. Скупали частные архивы. Занимались перепиской, сверяли данные с дорожными дневниками. Внятной сводной карты в природе почти не существует. Пришлось создавать собственную.

Ответ удивил не только Фигнера, но и меня. Не думал, что с картами такая проблема.

— Собственную, — эхом отозвался он, проведя пальцем над линией тракта, бережно, не касаясь бумаги. — Давно практикуете?

— Достаточно давно, — ответил князь.

Взгляд Фигнера скользнул к указкам:

— А этот инвентарь зачем?

— Дабы не затирать карту локтями, — пояснил я. — Стоит собраться у стола троим-четверым офицерам, начинается толкотня. Работа с указкой здорово помогает.

Фигнер удовлетворенно кивнул:

— Интересно.

Юсупов потер ладони — верный признак того, что князь доволен.

— Отлично. Теперь можно переходить к сути.

Мы с князем заняли позиции вокруг стола, и атмосфера сразу изменилась. Светская беседа исчезла.

Борис оседлал свою излюбленную тему:

— Ответьте прямо, Александр Самойлович. Реально ли вообще сколотить команду людей способных приносить за этим столом не меньшую пользу, чем в полевых условиях? Либо мы с Григорием Пантелеевичем страдаем дурью?

Фигнер окинул взглядом карту и ящики с инвентарем.

— Реально. Однако придется отсеять любителей покрасоваться умом и оставить лишь тех, кто готов нести за свою идею такую же ответственность, как за боевой приказ.

— Совершенно верно, — поддержал я. — Только подобных людей мало.

— Их везде мало, — парировал он. — Армейская масса делится на исполнителей и ораторов. Первые полезны здесь, если обладают аналитическим складом ума. Вторые —бесполезны везде.

— Весьма сурово, — хмыкнул князь.

— Я выражаюсь еще крайне деликатно, — отрезал Фигнер

Градус беседы мне определенно нравился.

— Кого конкретно вы бы рекрутировали в подобный круг? — спросил я.

Конец деревянной штанги в руке офицера описал полукруг над картой:

— Человека, читающего карты, кто осознает: армия без снабжения перестает быть армией. И, что самое главное, того, кто не испытывает зависти к чужому уму.

— Такие редко выживают в дворцовых интригах, — заметил Борис.

— Именно поэтому дворцовые стратеги регулярно совершают глупости, — парировал офицер.

Я усмехнулся. Смело, однако.

— Выходит, создание некоего стратегического салона все же имеет смысл?

Фигнер резко вскинул на меня глаза:

— Термин «салон» неуместен. Собираться ради интеллектуального щекотания нервов — путь в никуда. А вот место, где можно хрипнуть в спорах и совершать фатальные ошибки на бумаге, пока они не обернулись реальными смертями — бесценно.

В эту секунду он превратился в соратника. Я читал это по его глазам. Борис, судя по всему, тоже: маска светского гостеприимства слетела с лица князя.

— Отлично, — подытожил я. — Оставим лирику. Карта развернута, инструменты перед вами. Продемонстрируйте нам ваш ход мысли.

Я начал расставлять армии французов и русских полков так как я помню из истории. Попутно я давал небольшие пояснения, явно выдавая больше информации, чем следовало бы. Когда я расставил войска на день начала Отечественной войны, на меня с изумлением смотрел не только Фигнер, но и Юсупов.

Ох, Толя, чем ближе война, тем сильнее ты палишься…