Глава 17

Шагая по Архангельскому, я прокручивал в голове недавнюю «настольную компанию». На губах сама собой играла ухмылка.

Обычное дело после плотного мозгового штурма: карты свернуты, указки отложены, деревянные метки сметены в коробку, зато воспаленный рассудок по инерции продолжает двигать невидимые корпуса. Бориса с Фигнером наша штабная симуляция зацепила, а их вытянувшиеся лица в финале стоили многого.

А ведь еще пару часов назад ничто не предвещало подобного ступора.

Смахнув к краю столешницы лишние деревянные блоки и расчистив оперативный простор, я перешел к сути:

— Вот кордон. Здесь — ударная группировка Бонапарта. Тут — позиция наших корпусов. Задаю начальные условия, вы предлагаете решения. Сценарии с учетом непролазной грязи и пустых желудков разыгрываем всерьез.

Борис азартно перехватил указку. Фигнер заинтересованно хмыкнул.

Вытянув вдоль западных рубежей широкую красную цепь, я выдал вводную:

— Противник вторгается клиньями, давит массой и темпом. Наши силы раздроблены. Первая армия держит север, Вторая вязнет южнее. Между ними — выжженные версты и убитые тракты. Времени нет. Ваши действия?

Концом штанги Фигнер неспешно прочертил маршрут между синими флажками.

— Каковы сроки соединения Второй армии с Первой с учетом тяжелых обозов и артиллерийского парка?

— На бумаге цифры терпимые, — задумчиво ответил я. — На практике выходит катастрофа. Перехват снабжения вот в этих двух точках обойдется в дивизию за каждые сутки промедления.

— В таком случае города не удерживаем, — сразу отреагировал Фигнер. — Первая группировка откатывается, Вторая пробивается к ней на соединение.

Борис болезненно скривился, отказываясь сдавать приграничье без контрудара.

Сдвинув северную синюю группу вглубь территории, я подогнал к ней южную.

— Принято. Соединение состоялось. Взбешенный неудачей корсиканец продолжает наступление. Пространство само по себе его не переварит, требуется активная помощь. Идеи?

Острием вилочки Юсупов ткнул в вытянувшуюся красную нить снабжения:

— Рубить хвосты. Оставляем в покое боевые порядки, выжигаем фураж, перехватываем провиант и калечим обозы.

— Кем? — коротко бросил я.

— Легкой кавалерией, летучими отрядами.

Передвигая мелкие фигурки, Фигнер кивком поддержал мысль:

— Согласен. Вдобавок потребуется расчет. Обмен сотни сабель на десяток сожженных телег сработает на пользу неприятелю.

— Стало быть, на старте кампании оба «за» изматывание и уклонение от генерального сражения? — подытожил я.

— Безусловно, — подтвердил офицер. — Мы отступаем ровно до тех пор, пока каждая верста растягивает их жилы.

Интересно, я честно говоря думал, что они будут вести к генеральному сражению. Пододвинув красные флажки к центру карты, я усложнил задачу:

— Француз вязнет глубже. Логистика трещит, хотя ударный кулак сохраняет мощь. Наши пятятся. Наступит критическая точка: общество и войска зададут резонный вопрос о пределах сдачи территорий. Где ставим этот предел?

— На крупном стратегическом узле, — первым отозвался Борис. — Сдача подобных позиций без боя вызовет падение духа. Войска просто перестанут понимать смысл маневров.

Фигнер поддержал идею, сместив акценты:

— Генеральное сражение неизбежно. Бесконтрольный отход разлагает дисциплину. Весь вопрос сводится к срокам и конкретному месту.

— Ваши варианты?

Немного помедлив, Юсупов потянул штангу к переплетению внутренних трактов.

— Вот здесь. На подступах к крупному центру противник умоется кровью.

Переставив синие корпуса и выведя на фланги красные обходные колонны, я взвинтил темп. Наша симуляция оказалась азартной даже для меня.

— Позиция выбрана. Каковы реальные сроки развертывания боевых порядков в полевых условиях, с поправкой на дожди и усталость марша?

Нависнув над столом, Фигнер отрывисто заговорил:

— Измотанным постоянным отходом войскам требуется время. Точно подсчитать невозможно. Излишняя медлительность позволит неприятелю навязать сражение на своих условиях.

— Следовательно, обосновываемся и принимаем удар, — резюмировал князь.

— И держимся зубами. В противном случае маневр превратится в бегство.

Я сместил еще несколько деревяшек и выдал кульминацию:

— Допустим, сражение состоялась. Потери чудовищные с обеих сторон. Русская армия обескровлена, сохраняет строй и продолжает откатываться. Француз возобновляет марш, игнорируя северное направление и официальную столицу. Его цель — Москва.

Собеседники оторвали взгляды от карты и уставились на меня.

— Москва? — нахмурился Борис. — Бросив Петербург в стороне?

— Именно так. Обоснуйте мотивы сами?

Вновь взявшись за инструмент, Фигнер методично очертил оба маршрута.

— Северный тракт длиннее и сложнее. Поход на Столицу скует только бюрократический аппарат. Бросок на Первопрестольную вырывает саму душу Империи. Удар в сакральный центр.

Скептически покачав головой, князь хмыкнул:

— Выбор старой столицы вместо действующей выдает в полководце запредельную гордыню и тягу к дешевым театральным эффектам.

С такого ракурса, про гордыню, я не смотрел.

Крошечная черная точка Москвы внезапно приковала наши взгляды. Мы оперировали логистическими терминами: обозы, версты, направления атак. А в итоге уткнулись в нечто нематериальное. За чьи-то амбиции всегда расплачивается солдат.

— При таком раскладе мы обязаны перехватить его до городской черты, — буркнул Борис. — Нанести предупредительный удар, способный остановить вражеское наступление.

— Заслон необходим. — Фигнер потер подбородок. — Возникает другой нюанс. Бросаем резервы в новую бойню? Отступаем для перегруппировки?

— Ваше мнение?

Офицер ненадолго задумался.

— Повторный отход после генерального сражения оправдан при сохранении боеспособности армиии. Потеря управления вызовет хаос до подхода французов.

Борис процедил:

— Стало быть, рискнем.

Мрачный взгляд Фигнера уперся в меня.

Я целенаправленно подводил их к самому краю их военного кругозора. Пододвинув красные флажки вплотную к столичным пригородам, я осторожно добавил:

— Задачка. Исход сражения неочевиден. Обе стороны истекают кровью, русская армия отступает, Бонапарт оказывается у ворот Москвы. Расставляем приоритеты: судорожно ищем возможности для нового столкновения или сберегаем армию, избегая разгрома по частям?

В их глазах читалась абсолютная неготовность сдавать город. Именно на этом моменте я предложил прекратить. Пусть информация осядет, переварится, пусть поищут выход из исторического тупика.

…И вот теперь, шагая по улице, мы хранили молчание. Собеседники переваривали «игру». За весь вечер они не нашли прорех в моей логистике, и споткнувшись только о саму дикую идею французского марша на древнюю столицу. Задачка со сдачей Первопрестольной вызывает ступор. История помнит, как старый лис Кутузов решит эту проблему, пустив город по ветру. Эти двое до подобного святотатства пока не додумались.

Пришлось мысленно дать себе подзатыльник: легко быть гением стратегии, имея за плечами школьный курс истории. Но, внутри бурлила радость. Лед тронулся, наконец-то получалось сдвинуть с мертвой точки главную проблему эпохи в которую я попал.

Мы шли в молчании, спутники были глубоко задумчивы. Глядя на дорожку, автоматически прикидываешь проходимость обоза после хорошего ливня. Замечая уклон, высчитываешь потерянные на подъеме лошадиные силы, забывая о пейзажных красотах.

Задав быстрый темп, Борис шагал чуть впереди. Мы целенаправленно шли к месту стройки. То, что я видел, меня откровенно радовало, ведь мои чертежи благополучно пустив корни в землю.

На одной из боковых аллей снег оказался срезан до твердого наста, а по широкой дуге вытянулись вешки. Чуть дальше темнели штабеля бревен и свежий земляной накат. У края возились плотники в тулупах, хрипло ругаясь из-за сугубо нюансов укладки основания.

Трек. Мой личный испытательный полигон. В стенах ювелирного дома эта идея родилась почти случайно, по аналогии с идеальной оправой: сперва ощущаешь пустоту, затем резко осознаешь недостающий элемент. Машину мало собрать и завести. Ей требуется пространство для взросления, территория, где она станет полноценным механизмом вместо дорогой игрушки.

— Ваше сиятельство, времени вы даром не теряли, — заметил я.

Обернувшись, Борис продемонстрировал довольное лицо.

— Ради чего же еще вы слали чертежи? Точно не на память. Я рассудил, что начинать следует с самой наглой затеи. Пусть поначалу вся Москва смеется.

Переведя взгляд с меня на князя, Фигнер задумчиво прищурился. Юсупов пояснил:

— Круговая дорога.

— Испытательный ход, — поправил я.

Пройдя чуть дальше и встав на край расчищенной дуги, я оценил профиль. Легло идеально. Исключительно ради работы, наплевав на модные катания. Плавный вход в поворот, свободный выход, крепкое основание под серьезный вес. С правильным покрытием здесь можно будет вынимать душу из колес, осей, рессор и каждой заклепке.

— Здесь машина начнет писать доносы сама на себя, — произнес я.

Бровь Фигнера удивленно поползла вверх.

— В каком смысле?

— В самом прямом. На ровной аллее любая телега мнит себя венцом творения. Зато на повороте, при хорошей скорости и предельном износе, она никчемна. Поведенная ось, слабая рама — дефекты полезут наружу в первый же день.

Кивнув на плотников, Юсупов добавил:

— Я велел не жалеть места. Затевать стройку ради игрушки бессмысленно.

Внутри разлилось приятное тепло. Архангельскому предстояло превратится в полигон.

Не отрывая взгляда от расчищенной дуги, Фигнер поинтересовался:

— Как будете объяснять подобное соседским зевакам?

— Просто, — усмехнулся Борис. — Молодой князь повредился рассудком на почве механики, выстроил в парке круг для самобеглых колясок. Половина Москвы сперва вдоволь насмеется, затем лично примчится глазеть на диковину.

— Остальные же сочтут происходящее очередной барской блажью, — закончил я мысль.

Мы двинулись дальше. За поворотом вырастал длинный сарай с открытым пока каркасом и участками свежего теса. Снаружи — скучная хозяйственная постройка. Поставили ее на редкость толково: удобный подъезд, близость к дому, надежная защита со стороны древесной посадки. Главное достоинство конструкции заключалось в ее незаметности. Здание органично растворялось в пейзаже.

— Внутри пока грязно, идут работы, — пояснил хозяин. — Я приказал первым делом поднять стены и крышу, оставив внутренние премудрости на потом.

Окинув постройку цепким взглядом, Фигнер задал очередной вопрос:

— И каково его назначение?

— Укрытие для того, что нельзя держать под открытым небом, — отрезал я.

Офицер усмехнулся:

— Весьма осторожный ответ.

Секрет Полишинеля, конечно. Здесь планировалось собирать, чинить, разбирать и прятать технику вдали от досужей публики.

Мы спустились ниже, к участку с плотным и потемневшим снегом. Колышки здесь торчали гораздо гуще. Очевидно, Юсупов успел прогнать землемеров с рабочими за пределы кольца, ориентируясь на мои старые наброски.

Остановившись на краю низины, я с удовольствием оглядел территорию, которой по весне предстояло превратиться в первородную грязь.

— Пожалуй, это место нравится мне больше всего, — произнес я.

— Выглядит на редкость мерзко, — констатировал Фигнер.

— В том-то и прелесть. На бумаге любая телега катится идеально. Зато в глине раскроются ее ходовые качества, способность проехать в пересеченной местности. Пройдет здесь — значит, механизм жизнеспособен. Встанет намертво — получим этот урок рядом с кузницей, избежав поломок на тракте под вражеским огнем.

Юсупов, судя по всему, уже вошел во вкус подобной логики.

— Изначально я планировал выровнять местность, — признался князь. — Позже передумал. Пусть остается гиблым местом. Так принесет больше пользы.

Я с искренним уважением посмотрел на молодого аристократа.

Фигнер был задумчив. Архангельское не казалось ему гнездом богатого рода. Думаю, это он понял.

Продолжая путь вдоль опушки, я явственно различал зарождающуюся двойную жизнь парка. Обыватель увидел бы здесь банальную перестройку. А вот знающий человек — подготовку плацдарма. Широкая просека между деревьями, замаскированная под прогулочную аллею, подходила для скоростных прогонов. Небольшое возвышение сбоку так и просилось стать наблюдательным пунктом. Дальний, едва тронутый край территории определялся как сектор для стрельб или отработки сложных маневров.

Шагая по хрустящему снегу, я радовался превращению Архангельского из абстрактного пункта в моих записях в нечто осязаемое. Помнится, расчерчивая лист на колонки «Тверь» и «Архангельское», правая половина казалась мне дерзостью. Но тем интереснее наблюдать за всем этим.

Масштаб проделанной Борисом работы откровенно радовал. Юсупов был хорош.

Двойная жизнь Архангельского пульсировала все отчетливее. Обыватель видел усадьбу с молодым сумасбродом, внезапно решившим перекроить парк под охоту, скачки и механические причуды. А для посвященных каждый клочок этой земли приобретал тактическое назначение.

На пригорке, откуда открывался превосходный вид на перелесок, высилась свежая деревянная вышка. Внизу сруб на массивных стойках. Угол взят грамотно, сектор простреливается взглядом целиком, на просторной площадке легко поместятся двое, совершенно не мешая друг другу.

Остановившись, Фигнер прищурился на строение.

— Охотничья?

— Разумеется.

Он коротко рассмеялся:

— Судя по всему, вас ждут весьма воинственные забавы.

— Барские развлечения, — я пожал плечами. — Заодно с этой верхотуры прекрасно видно движение цепи, потерю строя, сбитое дыхание и неумение использовать укрытия.

Князь взмахнул рукой, очертив солидный кусок территории:

— Отсюда как на ладони просека, лощина и дальний угол под стрельбы.

— Звук понесет на деревню, — заметил офицер.

— Обязательно понесет, — согласился я. — В имении богатого аристократа палят по птице и зайцам.

Чуть поодаль вытянулся длинный сарай с настолько тоскливым фасадом, что я мысленно зааплодировал строителям. Идеальное укрытие никогда не просит к себе лишнего внимания. Зато внутри вовсю кипела жизнь: стук топоров, отборная ругань, густой запах свежего теса, смолы и металла били в нос за десяток шагов до дверей.

— А каково назначение этого здания? — поинтересовался Фигнер.

— Казарма, — сообщил Юсупов.

Во время обратного пути к усадьбе Фигнер был еще более задумчивым, при этом не стеснялся задавать вопросы. Его интересовала пропускная способность распутицы для тяжелых орудий. Он высчитывал логистику скрытного размещения юсуповских людей, прикидывал схемы и методы защиты секретов от болтливой челяди.

Я выдавал короткие справки. Борис отвечал горячо, с размахом молодого хозяина, почувствовавшего вкус к большой игре.

Снова выбравшись на расчищенную аллею, я подвел черту:

— Тверь берет на себя металл, механику, кузни и охрану. Там — производство. Архангельское выступает в роли чистилища. Там вещь рождается, здесь — доказывает свое право на существование.

Метафора понравилась Юсупову, он улыбнулся. А вот Фигнер, окинув тяжелым взглядом изуродованные колеи, вышку, амбары, казармы, размеченное стрельбище, произнес:

— Передо мной спрятанный военный полигон.

Мы с Юсуповым промолчали.

Фигнер с интересом посмотрел на меня.

— Самое главное не в этом.

— И в чем же? — прищурился Фигнер.

— В людях, обладающих уникальными навыками. Карты, станки, деньги, даже самые толковые офицеры — инструменты. Без воли и грамотного распределения задач вся эта красота развалится при первом серьезном кризисе. Причиной станет банальная русская привычка завязывать всё на одного человека.

Непринужденно шагавший до этого Юсупов резко помрачнел.

— Ваше сиятельство, вы смотрите на меня, как на могильщика, — заметил я.

— Я пока жив, — огрызнулся князь.

— И слава Богу. Однако вы не можете быть везде, всему есть пределы прочности.

Пройдя несколько шагов в молчании, Борис растерял прежний задор:

— Объясните.

— Да все просто. Надо разгрузить с вас часть обязанностей. Да и негоже все тащить целому князю, невместно.

Борис фыркнул, оценив подкол. Он заметно оживился:

— Обрадуйте Александра Самойловича новостями о Толстом.

Я усмехнулся:

— Про Толстого умолчать действительно грешно.

— Граф тоже в этом участвует? — вскинулся Фигнер.

— Давно. — Борис рассмеялся. — Граф сколотил команду и гоняет ее до кровавого пота, распугав всех дворовых. Он называет это «опытом выживания».

О как. Так вот куда он все время пропадал?

— Толстой умеет выжигать из человека шелуху. Всю дурь и пустую браваду. Нам требовался человек, способный сколотить из щенков рабочую стаю. В этом ремесле ему нет равных.

— А Беверлей? — спросил Борис. — Он регулярно мотается из Твери. Успел проинспектировать людей, наладить санитарию, вколотить бойцам базовые навыки первой помощи до прибытия лекаря. Ругается, должен признать, ничуть не хуже Толстого.

— Беверлей уловил суть, — усмехнулся я. — Нам нужна медицинская служба. Чистота, кипяток, изоляция, регулярный осмотр, перевязки. Наши офицеры обожают воспринимать войну как красивый маневр, упуская из виду гной, лихорадку, грязь и вонь.

Юсупов, тонко почувствовав момент, заговорил гораздо тише:

— Мы способны научить людей стрелять. Обеспечим механизмы. Сколотим крепкий отряд. Наладим лекарское искусство. Однако одной детали все же не хватает.

— Какой именно? — Фигнер перевел взгляд на князя.

— Командира для особой войны, — ответил я. — Человека, способного работать глубоко и расчетливо. За пределами строя и красивых штабных реляций. Разведать, выкрасть, сжечь, бесследно раствориться в лесу до того, как противник успеет поднять тревогу.

Я очень надеюсь, что Фигнер не думает, что мы какие-то мятежники. Думаю, что он понимает абсурдность одного только предположения о таком.

Я задал главный вопрос:

— Александр Самойлович, мы просим вас войти в наш штаб и принять командование тем самым отрядом, который прямо сейчас кует граф Толстой…