Глава 19

В Москву мы въехали под колокольный шум. Звонили наперебой, с разной силой и спешкой. На крутых поворотах заливисто скрипели полозья, лошади густо дымились паром от крепкого мороза. Извозчики орали друг на друга. Между санями, возками и купеческими подводами бесконечно мелькали пешеходы: в шубах и цветастых платках, в овчинных тулупах, в праздничном и совсем простом одеянии.

Москва, одним словом. После долгого пути в голове сутками крутится заезженная пластинка: сталь, бронза, ствол, чертежи, где купить, у кого не нарваться на дрянь, на чем нельзя жадничать, где потеряешь время и в каком месте.

Еще немного, и мой мозг начнет работать быстрее в ущерб качеству.

На перекрестке пришлось натянуть вожжи. Откуда-то сбоку густо потянуло ладаном и теплым воском, а над улицей снова поплыл звон, бьющий прямо над макушкой. Людей вокруг выросшего справа храма толпилось много, хватало и нарядных. Женщины выступали степеннее, мужики оделись почище, даже ругань у саней стихла до полушепота, словно и сквернословию в такой день полагалось знать меру.

Видать праздник какой-то.

Конец января, трескучий мороз, народ у церквей, шум такой, что мертвого поднимет.

Не выпуская вожжей, Ваня перекрестился на купола скупым движением человека, который не делает из веры показушничества.

Этот простой жест меня немного смутил. Что-то я забегался как белка в колесе. Если не выдохну прямо сейчас, так и поеду по городу с натянутыми нервами, начав сыпаться на мелочах. А я слишком хорошо знал им цену.

— Стой, — бросил я.

Лошади послушно встали. Взявшись за ручку дверцы, я встретил вопросительный взгляд Ивана и ответил, пока не передумал:

— Не смотри так. Пойдем в храм, свечу поставить надо.

Я не знаю что мной движет в этот момент, но мне кажется, что я поступаю правильно. Это непонятное и иррациональное поведение. Оно у меня появлялось очень редко, я при этом всегда прислушивался к подобным чувствам.

Спрыгнув в хрусткий снег и опираясь на трость с набалдашником-саламандрой, я поймал себя на мысли, что давно следовало зайти в церковь просто так, без повода. В Петербурге приходилось выживать. Потом завертелось: «Саламандра», заказы, Элен, Коленкур, Фигнер, винтовка, долгая дорога. Все время казалось неким черновиком перед моментом, когда можно будет наконец остановиться. Это спасительное «потом», как водится, растянулось.

На скользкой паперти народ струился пахнущим овчиной и свечным воском потоком. Поднявшись по ступеням, я толкнул тяжелую дверь.

Служба шла к концу, с мороза церковь всегда обдает лицо какой-то густотой. Копоть, ладан, мокрые от растаявшего снега полы, старое дерево сливаются в какую-то особую атмосферу. Дав глазам привыкнуть к полумраку, я приобрел свечу у свечницы и осторожно пошел вперед, лавируя в толпе.

Мелькали лица и платки. Шепот смешивался с потрескиванием фитилей, голос священника тонул в ответах хора. У клироса изо всех сил тянул ноту вихрястый мальчишка, стараясь не отставать от взрослых. Прижавшись к стене, стоял грузный бородатый старик с предельно сосредоточенным лицом, будто отчитывался наверх по всей строгости.

Поставив свечу и перекрестившись, я отступил к колонне, в полутень.

Под мерцающим золотом и падающим из узких окон зимним светом, натянутая струна внутри наконец-то ослабла и напряжение ушло. Да, я и в прошлой жизни был не особо верующим, скорее прагматиком, надеющийся на то, что все же существуют высшие силы. Но в церковь под конец жизни стал наведываться чуть чаще, хотя бы раз в пару месяцев.

Вряд ли я внезапно очистился от мирского. Мысли о металле и грядущей бойне никуда не делись. Они просто перестали грызть череп изнутри, послушно разойдясь по полкам. Ствол лег к стволу, чертежи — к чертежам, а то, на что пока не было ответа, задвинулось в дальний угол.

Опираясь на трость, я слушал хор и наблюдал, как сизый дым вьется над подсвечниками. Человек не способен долго функционировать как механизм.

Люди вокруг задвигались с нетерпеливым оживлением. Перекрестившись напоследок, я направился к выходу. Ваня семенил рядом. Было забавно смотреть как он внутренне пытался казаться меньше при его внушительных габаритах.

На ступенях лицо обдало морозным воздухом. После ладана и копоти он казался острым. Шаг выровнялся и дерганая спешка человека, которого постоянно подгоняет невидимый хлыст, исчезла.

С окончанием службы храм вытолкнул прихожан на морозную паперть. Началась послепраздничная суета. Теснота, густо бьющий изо ртов пар, трение тяжелых шуб, детский писк и хриплые окрики кучеров снизу. Осторожные шажки тех, кто до одури боится переломать ноги, перемежались с беспечной спешкой тех, кто непременно улетит через две ступеньки.

Лезть вперед совершенно не хотелось. После дорожной тряски полезно было просто выдохнуть. Я пристроился сбоку у холодной стены, пропуская людскую волну. Мимо плыли старухи, купцы, румяные барышни с маменьками, чиновники и стайка семинаристов. В голове действительно стало тише. Отличный результат. Судя по обрывкам разговоров, сегодня праздник Святой Татианы.

Мой взгляд выхватил из толпы девушку. Хорошенькая, в богатой шубке и меховой шапочке, с раскрасневшимся после церкви лицом. Рядом суетилась пожилая родственница или нянька, на секунду их разделил людской поток. Этого мгновения хватило. Ножка в аккуратном сапожке предательски вильнула по льду. Барышня взмахнула руками, пытаясь поймать равновесие. Мысленно я прикинул траекторию ее падения и голову она разбила бы точно. Какие только мысли не приходят в доли мгновений.

Бросив трость, я перемахнул через ступеньку и перехватил девицу в полете. Одной рукой подцепил под локоть, другой зафиксировал талию. Ахнув, она тяжело обмякла на мне, ее каблучок еще раз скрежетнул по насту, и только тогда мы замерли.

— Тихо, — скомандовал я. — Не бойся.

Она вскинула голову. Широко распахнутые глаза испуганно моргали, пытаясь сфокусироваться. Затем последовал судорожный выдох.

— Господи…

— Так меня еще никто не величал, — улыбнулся я.

Сбоку раздался властный, встревоженный голос:

— Таня!

Сквозь толпу, прокладывал дорогу рослый мужчина. Видимо папаша, а рядом сейчас нянька, наверное.

Подойдя, мужичок первым делом ощупал цепким взглядом дочь.

— Ушиблась?

— Нет, батюшка, — торопливо отозвалась она. — Поскользнулась, благо господин меня удержал.

Убедившись в ее целости костей, он перевел внимание на меня. Внешне он выглядел как вполне себе зажиточный купец, с окладистой и ровной седовласой бородкой.

— Благодарю вас, сударь. Вышло бы прескверное дело.

— Пустяки, — отмахнулся я. — Стоял рядом, вовремя подставил руку.

— И все же я у вас в долгу.

Девушка окончательно пришла в себя. Теперь неловкость ситуации смущала ее. Я выпустил ее из объятий. А то и вправду, как-то двусмысленно выглядит.

— Простите, — пробормотала она.

Она невольно улыбнулась. Отец, заметив это, расслабился и внимательно меня осматривал.

— Позвольте представиться. Лукьян Прохорович Якунчиков, купец второй гильдии. А это моя дочь Татьяна.

Я отвесил короткий поклон.

— Григорий Пантелеевич Саламандра, ювелир.

Он едва заметно кивнул, словно положил имя в мысленную картотеку. Наверное, надо было указать, что я барон, но все никак не привыкну к титулу.

— Рад знакомству, вопреки обстоятельствам. Выходит, именины моей Татьяны без вашего вмешательства были бы грустными.

Переведя взгляд с девушки на купца, я хмыкнул.

— Мы приехали к обедне всей семьей, — заявил Якунчиков, указывая подбородком на дочь. — Она у меня вечно летит на торжество, совершенно забывая смотреть под ноги.

— Батюшка, — густо покраснела Татьяна.

— Что «батюшка»? Разве грешу против истины? — Он усмехнулся. — Вы уж простите старика. После хорошей встряски язык развязывается сверх меры.

Купец коротко хохотнул. Мы сместились с прохода, уступая дорогу прохожим. Вокруг продолжала бурлить жизнь: кто-то свистел кучеру, визжали дети, поперек дороги встряли чьи-то сани, звонко били копыта.

Якунчиков продолжал изучать меня с деловым прищуром, будто оценивал материал.

— Вы ведь не здешний, — констатировал он.

— Угадали.

— Из Петербурга?

— Да, проездом из Архангельского.

При упоминании усадьбы его глаза сузились.

— Юсуповское?

— Оно самое.

Взгляд Лукьяна Прохоровича потяжелел.

— Выходит, вы в наших краях по делу?

— Именно так.

Татьяна стояла рядом, вцепившись обеими руками в муфту.

— Еще раз спасибо вам, — тихо произнесла она. — Я сильно испугалась.

Я позволил себе широкую улыбку.

— Не стоит благодарностей, сударыня.

Якунчиков укоризненно покачал головой.

— Моя дочь обладает умением влипать в неприятности.

— Батюшка, вам обязательно оповещать всю Москву о моей неловкости?

— Разумеется. Имею право. Отец я тебе али кто?

Рядом с этими людьми было на удивление легко. От них веяло непоказной простотой. Отец впечатлял цепким умом, дочь радовала воспитанием в редком сочетании с дерзким характером.

Тенью выросший поодаль Иван дал понять: повозка готова, можно ехать. Якунчиков срисовал моего возницу.

— Ваш человек?

— Мой.

— Хорошая выправка.

Купец почтительно склонил голову.

— Григорий Пантелеевич, оставаться в долгу — не в моих правилах. Особенно сегодня. Сделайте одолжение, позвольте перенести наше знакомство в тепло. Выдастся свободный час — жалуйте ко мне на обед. Ценю беседы с интересными людьми.

Приглашение прозвучало искренним.

— Благодарю, — кивнул я. — Постараюсь не обидеть и воспользуюсь случаем, как только решу основные вопросы поездки.

— Прекрасно, — отозвался он. — Двери моего дома открыты.

Татьяна изящно склонила голову.

— Присоединяюсь к приглашению. Хочется в спокойной обстановке разглядеть спасителя моей головы.

Я ответил вежливым поклоном. Интересная девушка, знойная брюнетка с небольшой родинкой в углу рта. Глаза при этом какие-то золотисто-зеленые.

Мы уже стояли у саней. По всем правилам этикета разговор требовалось завершить обоюдными расшаркиваниями и разъехаться по своим делам. Однако беседа внезапно зацепилась за невидимый крючок и покатилась дальше. В Москве подобное происходит запросто. Если петербургская публика долго присматривается и цедит слова сквозь зубы, то первопрестольная сразу берет интересного человека в оборот. Якунчиков принадлежал к этой породе.

Поддерживая дочь под руку, купец умудрялся даже на тесном уличном пятачке занимать ровно столько пространства, сколько требовал его масштабный характер. Его взгляд выражал интерес дельца, намерившегося прощупать занятного собеседника.

Я невольно начал вновь рассматривать Татьяну. На обледенелых ступенях тело действовало на инстинктах. Зато сейчас картинка обрела резкость.

Хороша. Местные книжные каноны требовали от барышень прозрачной бледности и готовности сломаться от слабого ветерка. В этой же девушке бурлила настоящая жизнь, ломающая амплуа хрупкой фарфоровой статуэтки. Ладная, крепкая стать. Умные глаза. По меркам моего безнадежно испорченного двадцать первого века — абсолютно шикарна.

В груди совершенно не ко времени ёкнуло.

Я мысленно отвесил себе оплеуху. Замечательно, голова забита чертежами, впереди марафон по поиску нормального металла, на шее висит задача по вербовке Фигнера, а еще на горизонте маячит война. Прекрасно, Толя, самое время пускать слюни на купеческих дочерей. К счастью, в подобные моменты у меня всегда «морда кирпичом».

Мы разговорились с купцом, я старался меньше смотреть на его дочь. Но она все равно привлекала к себе внимание.

— Батюшка, вы без году неделя знакомы с человеком, зато разговариваете, словно он каждое воскресенье обедает за нашим столом.

— Зачем же мне кривить душой? — отозвался он. — Когда сам везу порченый товар, выгляжу ничуть не лучше.

Я вежливо поинтересовался:

— И чем же вы торгуете?

— Хрусталем, дорогим стеклом, винами, — перечислил он. — Предметами хрупкими.

О как. Интересно. Постучав тростью по утрамбованному снегу, я подался вперед.

— Чей хрусталь берете? Наш или заграничный?

— Всякий, — пожал плечами Лукьян Прохорович. — Смотря по человеку. Одному барину подавай богемский звон, другой после второго бокала внезапно воспылает отечественным.

Купец впился в меня сверлящим взглядом.

— Вас интересуют хрусталь, Григорий Пантелеевич?

— Я ювелир, — спокойно ответил я. — Толковый мастер обязан досконально знать свой материал: что режется, плавится, шлифуется и ломается, чтобы потом готовое изделие работало без сбоев.

Татьяна вскинула подбородок.

— Значит, вы мастер?

— Не похож?

— Я вспомнила, — оживилась она, — Вы тот самый Саламандра, Поставщик Двора, ювелир.

Я искренне улыбнулся. Не знал, что так знаменит.

Якунчиков прищурился.

— Жажду продолжить беседу с таким человеком.

— Заодно нормально покормим, — вставила Татьяна чуть зардевшись.

Я благодарно поклонился. Пошла атака на желудок? Хитрая бестия, однако.

Купец довольно крякнул.

Я решил сменить тему, а то что-то не в те дебри разговор ушел.

— Лукьян Прохорович, — сказал я. — Раз уж московская торговля вам знакома, укажите короткий путь. Требуется надежный поставщик качественного металла. Меня интересует инструментальная сталь для точной работы, высокосортная бронза, специфические сплавы. Нужен выход на склады, минуя армию болтливых перекупщиков.

Купец выдал ответ сразу:

— Куманины.

— Настолько надежны?

— Ради хорошего товара поезжайте прямиком к ним, — отрезал Якунчиков. — Держат собственные склады. Располагают отборным уральским литьем, завозят заграничное.

— Что еще посоветуете?

— Избегайте лавочников и складских прилипал. Облепят за минуту, пустят по кругу и сдерут три шкуры. Идите к хозяевам, сошлитесь на Якунчикова.

Дальше последовал блестящий инструктаж по логистике. Слушая купца, я с удовлетворением отмечал его привычку структурировать пространство и время.

— Выручили, Лукьян Прохорович.

— Вы спасли дочь от увечий, — отмахнулся он.

Мы вежливо распрощались. Татьяна Лукьяновна изящно склонила голову. Ответив поклоном обоим, я направился к карете. Иван возвышался на козлах каменным изваянием. Взявшись дверцу, я сообщил Ване маршрут, и устроился на сиденье.

Повозка дернулась. Какое-то время мы двигались по оживленной улице. Тянулись вереницы саней, отборно сквернословили извозчики, из подворотен с визгом вылетали мальчишки. Над крышами снова поплыл колокольный звон. Москва жила своим хаотичным и громогласным порядком. День, начавшийся выматывающей дорогой, складывался удачно. Церковь, Якунчиков и ценная наводка на Куманиных.

Сдвинув кожаный полог оконца, я вгляделся в улицу. Дома стиснули дорогу, выдавив прохожих. Снег у глухих заборов лежал высокими сугробами. Мы уже довольно долго ехали забрели в какой-то пустынный переулок, в котром нет ни бабы с ведрами, ни бродячего пса, ни даже дежурного пьяницы. Карета резко остановилась. Я выглянул в оконце.

Поперек переулка встали брошенные розвальни, перекрывая проезд. Иван отчаянно рванул вожжи, лошади сбились в кучу, карету занесло юзом.

— Назад! — рявкнул я, осознавая бесполезность приказа.

Из подворотен брызнули темные силуэты. Иван слетел со своего места. Мгновение назад он возвышался на месте, и вот уже вминает сапогами снег. Два тяжелых шага, звериный разворот. Он заблокировал собой дверцу ровно в тот момент, когда я собрался выйти к нему на помощь. Дверь открылась.

Сбоку полыхнуло. В тесноте переулка хлопнул выстрел.

Иван содрогнулся. Его широкая ладонь судорожно впечаталась в шубу чуть выше ребер. Сквозь пальцы немедленно толчками пошла густая кровь.

— Ваня… — прошептал я.