Глава 8

Ведя нас сквозь боковые покои, посыльный сохранял бездушную учтивость — верный повод насторожиться. Вестники скверных новостей обычно суетятся или, наоборот, надувают щеки. Наш провожатый шагал вперед, чуть склоняя голову на поворотах, прескверный признак.

Музыка и оживленные лица остались за спиной. В боковой анфиладе, звуки меняли природу, скрип паркета под сапогом казался громче, слова оседали под потолком, прекрасные декорации для светских пакостей. Вроде бы без лишних глаз, однако с достаточным формальным политесом для прикрытия грязи.

Слева вышагивал Толстой, справа — Воронцов. Будь у меня натура поромантичнее, непременно решил бы, что ведут на эшафот. Благо, весь мой романтизм давно выварился. Покрепче перехватив трость я сделал зарубку в уме — спутники напряжены, молчат, ждут отменной дряни.

В малой проходной зале уже поджидали.

Вперед высунулся юнец. Дворянин, офицер — поди разбери с первого взгляда. Возраст, впрочем, никуда не денешь, совсем зеленый, тонкое злое лицо выдавало неуверенность, глаза блестели лихорадочно, пальцы нервно дергались.

Позади маячил второй. Старше и, наверное, гаже. Этот типчик был из той породы законников, что находятся в комнате для протокола с бесстрастным лицом.

Толстой опознал стервеца.

— Федор Михайлович, — протянул он с ухмылкой. — Сколько лет, сколько зим.

Старший отвесил поклон.

— Граф.

— Признаться, я бы и дальше прекрасно жил, обходясь без вашего общества, — припечатал Толстой.

— У нас с вами редкое единодушие.

Уже теплее.

Юнец явно собирался солировать, правда не поспел за темпом. Толстой, как человек в здравом уме, проигнорировал сопляка и взялся за старшего.

— Что за история? И прошу без кружев. Вечер порядком затянулся.

Заложив руки за спину, этот Федор Михайлович отчеканил:

— История предельно проста. Честь моего доверителя затронута, ему угодно получить удовлетворение. Господин барон извещен об этом письменно.

Вот так, при этом ноль эмоций.

— Чем именно затронута? — осведомился Воронцов.

— Недопустительным поведением.

— Слишком размыто, — хмыкнул Воронцов.

— Нам достаточно.

— Зато нам — отнюдь, — отрезал Толстой. — Здесь светская гостиная, господа, извольте соблюдать приличия. Требуете удовлетворения — называйте повод.

Юноша дернулся, вздернул подбородок и встрял в разговор:

— Оправдываться перед посторонними я не намерен.

Голос оказался звонким, ломающийся тенорок. Таким бы стишки читать, клясться в вечной любви да клянчить ассигнации у маменьки. Вызовы на дуэль в подобном исполнении звучат паршиво.

— Посторонние, — с видимым удовольствием протянул Толстой. — Вон оно что.

Изучая мальчишку, я отметил, что злость у него неподдельная, да и страх тоже. Убойное сочетание. Загнанные в такой угол идиоты обычно творят самую лютую дичь.

— Сударь, — миролюбиво начал я. — Признаюсь, мы даже не представлены. Тем более загадкой остается мой надуманный вред вашей чести. Сделайте милость, просветите.

Мальчишка уставился на меня.

— Просветить? Вас?

— Именно меня. Замечательно работает в ситуациях, когда один приходит с претензией, у второго же в голове чистый лист.

Секундант едва заметно дернулся, но юношу уже понесло.

— Разумеется, чистый лист! — выпалил он. — У людей вашей породы память всегда короткая. Влезть наверх, перепачкать все кругом, после чего хлопать невинными глазами.

Вот так, значит? Даже изображавший мебель посыльный перестал дышать. Медленно повернув голову ко мне, Толстой перевел тяжелый взгляд на мальчишку. Воронцов застыл хмуро поглядывая на юношу.

Я тихо спросил:

— Повторите.

Бледность на лице молодого человека возникла скорее от скорости собственного падения. Так бывает, когда язык уже ляпнул лишнее, внутри все обрывается, тормоза отказали.

— Вы меня слышали. Можно пожаловать титул, сударь. Подать руку. Усадить за один стол с высшим обществом. Породу это не исправит, выскочка останется выскочкой, сколько гербов на него ни навесь.

Федор Михайлович обреченно прикрыл веки.

Толстой шумно выдохнул через нос.

— Ну что ж. Предмет конфликта обозначен.

Я задумался, ведь это странно как-то. Возраст, когда от оскорбления темнеет в глазах, давно миновал. Пока сопляк мялся и путался в формулировках, дело еще имело шансы уйти в песок, превратиться в шутку или недоразумение. После ярлыка «выскочка» при свидетелях мосты сгорели.

— Исчерпывающе, — кивнул я.

Юноша нервно сглотнул, безуспешно пытаясь сохранить жесткость в голосе.

— В таком случае, — проговорил он, судорожно цепляясь за явно заученный текст, — я требую удовлетворения.

— Ваше право.

Он часто заморгал. Ждал спора, попытки съехать на тормозах, уговоров. Ошибся.

— Стало быть… вы принимаете?

— Естественно. После такого блестящего монолога вы лишили меня альтернатив.

Сделав шаг назад, Толстой процедил сквозь зубы:

— Допрыгались.

Федор Михайлович тем временем расправил плечи. Выглядело забавно, клиент уже наворотил дел, а секундант старательно держал лицо.

— В таком случае, нам надлежит обсудить условия.

Юнец явно не ожидал столь стремительного согласия. Лицо выдавало его с головой. Так бывает, когда с разбегу толкаешь плечом якобы запертую дверь, створка распахивается настежь, и тебе остается только балансировать, чтобы не впечататься носом в пол.

Губы сами поползли в усмешке. Меня, старого ювелира, десятилетиями ковырявшегося в металле и камнях тянут к барьеру. Человека, бравшегося за ствол всерьез еще в армии — в те былинные времена, когда суставы плевали на непогоду.

— В таком случае, — проскрипел Федор Михайлович, — нам надлежит перейти к условиям.

— Нет! — рявкнул юнец.

Взгляды скрестились на мальчишке. Настоящие дуэлянты цепляются за формальности. Этот же порол горячку, причем из рук вон паршиво.

— Обсуждать нечего! — выпалил он. — Желаю немедленного удовлетворения. Сегодня, сейчас, без всяких проволочек.

Толстой даже бровью не повел. Медленный поворот головы, ленивое любопытство во взгляде — верный признак готовности к злой шутке.

— Сударь, — протянул он обманчиво мягко. — Подобный тон приличествует капризному гимназисту, лишенному сладкого. Дуэльный кодекс придуман специально для предотвращения путаницы между защитой чести и банальным истерическим припадком.

Юноша пошел красными пятнами.

— Ждать я не намерен!

— Присутствующие уже оценили вашу прыть, — вставил я, откровенно забавляясь.

Рванув в мою сторону, он процедил:

— Изволите шутить?

— Да, над халтурой. Качественная работа всегда вызывает у меня искреннее уважение.

Вовремя вмешался Воронцов:

— Остыньте. Дела так не делаются. Сперва секунданты определяют место, оружие, регламент. При наличии хотя бы капли благоразумия у обеих сторон — ищут бескровный выход. Ваш секундант придерживается иного мнения?

Взгляд уперся в Федора Михайловича. Мимолетной заминки законника хватило. Все прекрасно понимали ситуацию: мальчишка ломает заранее прописанный сценарий собственной паникой. Ему позарез требовалось стреляться сейчас, пока не вмешалась остывшая голова или еще что-то.

На секунду мелькнул укол жалости. Скверное чувство, ведь перед тобой пышущий злобой дурачок.

— Мой доверитель, — выдавил наконец Федор Михайлович, — желает доказать серьезность своих намерений.

— Похвальное рвение при отвратительном исполнении, — парировал Толстой.

Юнец балансировал на грани срыва.

— Ваши наставления мне без надобности!

— Предпочитаете инструкции тех, кто велел решить вопрос до утра? — припечатал я.

Попадание в десятку. Лицо мальчишки пошло трупными пятнами — верный признак зашкаливающего стресса, когда кровь отливает кусками, обнажая внутренний раздрай.

Толстой выразительно покосился в мою сторону. Воронцов превратился в сжатую пружину. Мы оценивали обстановку одинаково, отчего градус мерзости происходящего только рос. Юнец добровольно нырнул в выгребную яму и с упоением вывалялся в ней.

— Сегодня или завтра — мне без разницы, — ронял я слова с ледяным спокойствием. — Суть в другом. Откуда такой панический страх перед лишней ночью на раздумья?

— Плевать я хотел на страх!

— Откуда тогда спешка?

Сработало. Мальчишка открыл рот и растерянно захлопнул. Внутри, помимо ненависти, зашевелились остатки здравого смысла.

Его секундант затараторил с пулеметной скоростью:

— Господин барон, позиции обозначены. Вызов принят. Дальнейшие препирательства унизительны для обеих сторон.

Доля истины в этом присутствовала. Тянуть резину бессмысленно. Формальности соблюдены, оскорбление при свидетелях нанесено.

Когда-то, в моей прежней жизни, меня уже пытались утопить аккуратно оформленной мерзостью. Я потом еще долго вспоминал комиссию, гладкие лица и свою статью, внезапно объявленную сплошным плагиатом. Красиво было сделано и с размахом, ведь каждая моя строчка, как назло, оказалась «чужой». Я тогда попросил вбить в их систему пару самых обычных, ходовых фраз из текста — и они тоже всплыли как заимствование. Тут и дураку стало ясно, что дело в том, что меня решили прикончить по форме. Но не вышло. А те двое, что старались особенно рьяно, потом в сгинули криминальных разборках. Не моей рукой, Боже упаси, их жизнь сама догнала. Я тут ни при чем, просто гниль редко долго держится на плаву.

В этой гостиной смердело аналогичным образом. Отбросив сказки про поруганную честь и горячую обиду, мы имели дело с банальной заказухой.

— Сами-то осознаете суть происходящего? — прищурился я.

Вскинутый полный ненависти взгляд говорил сам за себя. Мальчишка владел лишь половиной картины, самой взрывоопасной ее частью.

— Вполне.

— Вранье.

Воронцов перехватил мое предплечье. Внешне — эдакий невинный, почти домашний жест, внутри же читался приказ: без резких движений, я беру управление на себя.

— В таком случае, — произнес граф, — я принимаю обязанности секунданта господина барона.

Федор Михайлович отвесил поклон.

— Это ваше право.

— И теперь мы наконец обсудим саму процедуру, — припечатал Воронцов, — оставив истерики за скобками.

Мальчишка рыпнулся было с репликой, благо Толстой лениво вскинул ладонь.

— Придержите коней. Дайте взрослым разобраться в устроенном вами бардаке.

Лицо юнца пошло пятнами. Злость в нем бурлила настоящая, живая. Впрочем, масштаб постановки явно давил на плечи. Стоит, бедолага, словно в дедовском мундире: воротник жмет, рукава висят, скинуть же гордость не позволяет. Возник даже крошечный укол жалости. Ровно в тех гомеопатических дозах, в каких вообще допустимо сочувствовать субъекту, только что прилюдно назвавшему тебя выскочкой.

Воронцов тем временем переключился на Федора Михайловича:

— Поскольку вызов принят, вопрос факта сатисфакции решен. Остается форма исполнения. Здесь открывается простор для вполне законных маневров.

Законник слегка подобрался.

— Внимательно слушаю.

— Барон только что пожалован, — продолжил Воронцов. — Возраст его очевиден. Род занятий известен. При условии, что нападающей стороне важна именно защита чести, исполнение волен принять на себя другой человек.

Юноша вскинулся резко, почти судорожно:

— Нет!

Слишком быстро и слишком громко.

Толстой искренне усмехнулся.

— Позвольте секундантам разыграть эту партию. Комбинация начинает мне чертовски нравиться.

Не сводя глаз с Федора Михайловича, Воронцов добил:

— Граф Толстой известен своей родословной, положением в обществе и твердой рукой. Идеальная замена для истинного джентльмена, ищущего справедливости.

Воцарилась тишина.

Мальчишка Толстого до одури боялся.

Заказчику требовался гарантированный результат, поэтому мишенью назначили удобного ремесленника, презираемого за происхождение и совершенно безопасного на линии огня.

Толстой сделал полшага вперед.

— Ну что, сударь? — спросил он почти ласково. — Я, пожалуй, с удовольствием избавлю барона от утренней прогулки. Раз уж дело исключительно в задетом самолюбии, какая разница, кто именно встанет к барьеру?

Юноша сделался пепельно-серым. Напомнило сцену, когда глупый щенок кидается на матерого волкодава.

Федор Михайлович заговорил скороговоркой, спасая подопечного от окончательного позора:

— Простите, граф, вызов адресован лично господину барону. Честь моего доверителя затронута им, следовательно, принципиальное значение имеет именно личность ответчика, исключая любые подмены.

— До чего же трогательно, — процедил Толстой. — Такая пылкое желание о фигуре противника. Смахивает на банальную ревность.

Федор Михайлович нахмурился, пытаясь сохранить хорошую мину при отвратительной игре:

— Господа, убедительно прошу держаться в рамках.

— Мы их не покидали, — парировал Толстой. — Выпадаете вы с вашим карманным дуэлянтом. Парнишка в силу зелености, вы — из расчета.

Юноша рвано втянул воздух.

— Запрещаю разговаривать со мной в таком тоне!

— Сударь, — чеканя каждое слово, произнес я. — Ищи вы реальной сатисфакции, кандидатура графа устроила бы вас. Вас грамотно натравили на конкретную цель. Вы же, отключив мозги, с радостным повизгиванием взяли след.

Лицо юнца налилось дурной кровью.

— Ложь!

— Увы, горькая правда, — констатировал Воронцов. — Тут собрались взрослые люди. Иллюзий ни у кого не осталось.

Осознав провал легенды, Федор Михайлович перегруппировался. Поправил манжету, нацепил ледяную физиономию и отрубил:

— Отказ стороны господина барона от конструктивного диалога вынуждает нас закрыть вопрос о замене. Предлагаю перейти к регламенту.

— Куда торопитесь? — хмыкнул Толстой. — Перспектива замены как раз заиграла новыми красками. Ваш юный друг из кожи вон вылез, доказывая собственную ангажированность. Ситуация, милостивый государь, перешла в совершенно иную плоскость.

Я молчал, изучая загнанного мальчишку. Да, дурачок, уже не рад собственной прыти, однако уцепившийся за нее как за спасательный круг. Сочувствовать поздно, зато использовать твою нервную дрожь можно на все сто процентов.

Впрочем, отсиживаться за широкой спиной Толстого в мои планы совершенно не входило.

— Сударь, — обронил я. — Пройдемтесь.

Он вздрогнул.

— Куда?

— Да хотя бы туда.

Взмахом трости я указал на боковую галерею с высокими окнами. Освещения хватало, музыка долетала. Холоднее, тише, да и без посторонних ушей.

— Нам нечего обсуждать, — отрезал он.

— Трусите, стало быть.

Безотказная наживка, молодняк всегда глотает ее вместе с крючком.

— Ничуть!

— Тогда вперед.

Он замялся. Доли секунды хватило. Короткий, ищущий дозволения взгляд в сторону Федора Михайловича. Превосходный симптом для меня, позорный — для него.

— Пусть пройдутся, — разрешил Воронцов.

— Не вижу смысла, — скрипнул Федор Михайлович.

— Зато я вижу, — парировал я. — Ваш подопечный способен кидаться перчатками только под надзором старших?

Юноша вспыхнул как стог сена.

— Идемте! — выплюнул он.

В галерее был сквозняк от высоких окон. За стеклами чернел подсвеченный редкими фонарями двор. Отголоски бальной музыки долетали сюда приглушенным эхом.

Кстати, а как его зовут? Юноша, хмурился, пыхтел рядом, нервно одергивая манжет. Моторика всегда выдает человека с головой.

— Итак. Откуда такая жгучая ненависть?

Пацан вскинулся почти с яростью.

— Я вас не ненавижу!

— Вранье.

— Вы слишком высокого о себе мнения.

— Снова вранье, — усмехнулся я. — Причем совсем бездарное.

Он сделал резкий шаг ко мне.

— Вы повсюду лезете!

— Слышал.

— И все портите!

— Конкретизируйте ущерб.

Отвернувшись к окну, он тотчас крутнулся обратно. Лицо отражало полную растерянность — парень явно не понимал, за какой конец ухватить собственную злость.

— Из-за вас все кувырком. Люди меняются, решения переигрываются. Разговоры, дома… все летит к чертям!

— Имена?

Он упрямо сжал губы.

— Требуется разжевать?

— Естественно. Пока я наблюдаю только накрученного до невменяемости юнца, отправленного играть в пистолетную романтику.

— Никто меня не накручивал! — взвился он.

— Значит, вы клинический идиот. Теряюсь в догадках, какой диагноз оскорбительнее.

Воздух затрещал от напряжения. Честно говоря, банальный мордобой сильно упростил бы ситуацию. Обычный кулак честнее всей этой дворянской мерзости с секундантами и высокопарным слогом.

Однако он сдержался, процедив сквозь зубы:

— Вы превращаете все в балаган!

— Отнюдь. Я пытаюсь нащупать собственную роль в вашей истерике.

Парень осекся. Причина крылась глубоко за пределами дворцовых интриг или моего свежего титула. Личный мотив. Опыт не пропьешь — я повидал достаточно физиономий. Честолюбие рождает злость. Ревность всегда корчится и истерит.

— Шерше ля фам? — тихо спросил я.

Лицо юнца судорожно дернулось. Прекрасная реакция, неподвластная контролю.

— Не смейте…

И осекся.

Отлично, клиент созрел.

— Чего именно не сметь? — уточнил я. — Называть вслух имя? Или вскрывать истинные мотивы вашей выходки?

Бледность пятнами проступила на скулах.

— Вы не имеете права…

— На что? Смотреть? Разговаривать? Находиться рядом? С кем конкретно, сударь?

Он упорно молчал.

Я нахмурился, перебирая в уме варианты.

Вряд ли Екатерина… А может… Элен?