Глава 9

После стычки в анфиладе картина в общих чертах сложилась. До конкретных имен и фактов предстояло еще докопаться, однако внутренний рисунок интриги уже проступал. За сословной спесью и криво брошенным вызовом кажется торчали дамские уши, а стоявший напротив меня мальчишка выдавал это с головой.

Малец держался из последних сил, он источал злобу, явно выходящую за рамки уязвленного самолюбия. Каждое движение выдавало внутренний надлом, сплошную нервную дрожь. Таких обычно долго и старательно доводят до нужной кондиции, после чего они уже сами с радостью бросаются в огонь.

— Александр Иванович, полагаю, разговор окончен? — окликнул юношу Федор Михайлович.

Вот и имя. Прекрасно. Безымянные враги утомляют, к тому же в записке значилась фамилия — Лодыгин. Погладив большим пальцем голову саламандры, я промолчал, продолжая внимательно изучать оппонента.

Зрительный контакт Лодыгин выдерживал от силы пару мгновений. Однако стоило мне скривить губы, юнец натягивался струной. От него исходила нутряная ненависть, будто разбавленная чужим влиянием, кто-то умело расковырял его больную мозоль. Загнанный в угол и обозленный на весь свет щенок застрял в навязанном амплуа, совершенно не представляя, как сдать назад.

Разгадка вертелась на языке, ведь все крутилось вокруг женщины. Мой новообретенный титул служил удобной ширмой, эдакой штукатуркой поверх гнилых досок.

Окончательно оформиться этой мысли помешал странный звук из залы. Сперва запнулась музыка. Оркестр сбился на полтакта, будто споткнувшийся на ровном месте человек, затем уцелевшую мелодию накрыла волна тревожного гула. Голоса зазвучали громче и торопливее. Раздался сдавленный вскрик, так реагируют на внезапный шок, еще до того, как накатывает настоящий страх.

Круто развернувшись, я уловил краем глаза стремительное движение. Воронцов уже сорвался с места. Игнорируя нашу компанию, он молча рванул к выходу из галереи.

Толстой устремился следом, жестом указывая следовать за ним. Раздваиваясь между долгом перед доверителем и нарастающим в зале переполохом, Федор Михайлович замешкался, тем не менее поспешил за остальными. Лодыгин машинально дернулся за секундантом. В подобные минуты люди инстинктивно жмутся поближе к источнику наибольшего страха, следовательно, общий испуг пробрал даже этого заносчивого юнца.

В большом проходе нас встретила тишина со стороны оркестра. Зато остальные звуки обрели четкость: суматошная разноголосица, отрывистый приказ расступиться, шелест ливрей мечущихся слуг и рваный шепот толпы. Навстречу выплеснулась волна напряжения.

Ускорив шаг, я поспел за Толстым. Воронцов тем временем уже вклинился в толпу. Гости молча расступались перед ним, улавливая исходящую от него властную ауру. Никто еще толком не осознал масштаб проблемы, зато сработал инстинкт самосохранения у аристократии.

Обернувшись на ходу, я мельком оценил отставшего вместе с Федором Михайловичем Лодыгина. Вся воинственность и былая спесь слетели с юнца. Внезапный хаос вышиб его из заученной роли. Подобная метаморфоза могла бы изрядно позабавить.

У самого входа в залу пестрая толпа сбилась в плотное кольцо вокруг невидимого эпицентра. Плотную стену гостей раздвигала сама беда.

Еще пару минут назад вокруг кипел настоящий праздник с сиянием камней и шелестом шелка. Люди жались друг к другу, образуя плотное кольцо. На периферии метались слуги, слышался торопливый шепот, пока одни любопытно вытягивали шеи, а другие инстинктивно пятились прочь.

Воронцов прорезал людское скопление пугающе легко, заставляя окружающих уступать дорогу. Опираясь на трость с саламандрой, я двинулся следом в сопровождении Толстого.

Пробившись в первые ряды, мы наконец обнаружили причину переполоха. На паркете лежала девушка. Сердобольные придворные идиоты вокруг уже щебетали про обморок и легкое переутомление, хотя девушку откровенно ломало судорогой. Именно эта страшная деталь бросалась в глаза первой.

Ее лицо приобрело жуткий меловой оттенок. Сбитое дыхание перешло в короткие хрипы, губы скривились от пронзительной боли вперемешку с подступающей тошнотой. Левая рука безжизненно скользнула по платью, зато правая мертвой хваткой вцепилась в ножку раздавленного бокала. Зловещий блеск осколков у самых ног и темное винное пятно заставили нахмурится.

За прожитую жизнь мне довелось насмотреться на чужие приступы, от сердечного приступа до пищевого отравления. Текущие симптомы складывались в до боли знакомый и скверный рисунок: молниеносный обвал сил, режущая боль, потеря контроля над телом.

Возле пострадавшей уже опустился на одно колено Коленкур. Француз сохранил холодный рассудок. Его руки твердо фиксировали плечо Элен, оберегая от резких движений, пока голос чеканил короткие команды.

— Пространства, господа. Дайте воздуха.

— Воду, кувшин.

— Нет, не поднимайте ее резко. Осторожнее.

— Карету к боковому подъезду. Немедленно.

Я узнал девушку. Едва я рванул вперед, Толстой моментально преградил путь. Жестко уперев ладонь мне в грудь, он разом растерял веселость. Передо мной стоял предельно собранный человек, осознающий масштаб разворачивающейся трагедии.

— Не лезь.

— Уйди.

— Не сейчас.

— Федор, там Элен…

— Я вижу, — отрезал он. — Потому и говорю: стой.

В первые секунды животный импульс требовал наплевать на приличия, снести графа к чертовой матери и прорваться к Элен любой ценой. Отрезвление пришло внезапно благодаря собственному рассудку. Огромный зал был забит до отказа. Сотни жадных глаз устремились прямо в центр. Учитывая ходящие по двору сплетни, мой публичный прорыв сквозь оцепление обернется грандиозным скандалом. Прямо сейчас, на этом скользком паркете, в окружении бесполезно машущих веерами советчиков, я ничем не смогу ей помочь.

— Это она, — сказал Толстой глухо. — И если тебе не все равно, не делай хуже.

Услышав это, я вынужденно встал на месте.

Элен попытались приподнять, но сделали это крайне неудачно. Девушку страшно повело в сторону, заставив впечатлительную даму с громким охом отшатнуться. Рявкнув на лакея, Коленкур перехватил пострадавшую выше под руку и жестко скомандовал зафиксировать ее с другого бока. Француз железной хваткой контролировал расползающийся хаос.

Вокруг уже нашлись толкователи.

— Переутомление.

— Слишком много волнений.

— Душно стало.

— Бедняжка, нервы…

Высшее общество драпировало ужас кружевами пристойных фраз. Местные аристократы продолжат упорно твердить про легкое недомогание вплоть до того момента, пока жертва не начнет харкать кровью прямо на их камзолы.

Переведя взгляд на Толстого, я заметил странную перемену. Граф перестал смотреть на Элен, начав методично сканировать гудящую толпу. Направление его мыслей читалось без особого труда, поэтому я тоже принялся высматривать Лодыгина и Федора Михайловича. Позади нас оказалось совершенно пусто.

Эти двое дышали нам в затылок, навязывая свою подлую дуэльную историю, а теперь умудрились бесследно исчезнуть, они тихо растворились в общем хаосе. Толстой тихо и очень коротко выругался.

— Нет их, — сказал я.

— Вижу.

В центре круга уже формировалась целая процессия. При поддержке лакеев, перепуганных фрейлин и парочки адекватных мужчин Коленкур поднимался на ноги, продолжая уверенно дирижировать эвакуацией.

— Не в покои, — сказал он кому-то из ее людей. — Домой. Там будет тише.

Решение отвезти ее в собственный полудостроенный дом гарантировало уединение вдали от любопытных дворцовых соглядатаев. Француз мыслил здраво.

Элен уводили прочь под плотным конвоем. Обмякшая девушка предприняла единственную попытку что-то произнести, закончившуюся невнятным мычанием. Пойманный из-за плеча Толстого, этот жуткий кадр намертво впечатался мне в память. Меня пробрал озноб от созерцания того как сильная женщина на глазах у всего зала вдруг превратилась в безвольную куклу. Едва сдерживаясь, я снова дернулся вперед.

Толстой сомкнул пальцы на моем локте.

— Нет.

— Пусти.

— Не сейчас, Григорий.

Его голос прозвучал так строго, что интонация сразу охладила мой пыл.

Едва Элен скрылась за плотным кольцом спин, мне пришлось буквально прирасти к месту.

Сдерживать порывы оказалось мучительно трудно. Практической пользы от потакания своим эмоциям нет, зато вреда с избытком. При дворе вообще полезнее вовремя наступить на горло собственным инстинктам.

К карете пострадавшую повели не сразу. Первым делом ее перенесли в соседнюю комнату — типичный дворцовый отстойник для дам, внезапно подверженных слабости вдали от чужих глаз.

Сквозь бреши в толпе мелькали фрагменты происходящего. Вот обмякшую девушку поддерживают под руки, а в следующую секунду двое Юсуповых вырастают рядом, словно заранее готовились к дурному финалу. Старый князь бросает слугам отрывистую команду, заставляя освободить проход. Суетливая дама тянет свой платок, пока ее более разумная товарка благоразумно пятится с дороги. У самых дверей Коленкур лично распахивает створку, жестким взмахом руки отсекая любопытных зевак.

У порога Элен на секунду задержалась, и ее снова страшно скрутило. В этот миг тревога переросла в абсолютную уверенность.

Девушку именно выворачивало наизнанку. Резко, судорожно сглотнув, она дернула свободную руку к горлу, затем метнулась к животу, мучительно пытаясь нащупать очаг боли. Подобные симптомы исключали банальный обморок, сердечный недуг или женскую дурноту.

После этого у меня вырвалось:

— Федор, нужен Беверлей. Сейчас.

Толстой медленно повернул голову. Он все еще сверлил взглядом дверь, за которой скрылась Элен, но лицо у графа побелело.

— Ты что, всерьез? — спросил он.

— Всерьез.

— Из-за чего?

— Из-за того, что я не видел ни одной «обычной слабости», где человек так хватается сперва за горло, потом за живот и его так быстро ведет после вина.

Граф выдержал паузу, такую, чтобы продемонстрировать очевидное: страшное слово уже крутится у него на языке, однако озвучивать его вслух он пока категорически отказывается.

— Бумагу, — сказал я ближайшему слуге. — Живо.

Лакей растерянно захлопал глазами. Не повышая голоса, Толстой просто одарил его таким взглядом, что мальчишка испарился, вернувшись д с плотной карточкой. Прижав листок к дверной панели, я принялся строчить на весу. Рука летала по бумаге почти рефлекторно, спасая мозг от погружения в панику.

Я написал коротко:

'К Беверлею немедленно.

Если еще возможно — вызвать рвоту.

Молоко, белок, вода.

Не давать уснуть.

Следить за дыханием.

Сберечь все, что пила'.

Потом, подумав, добавил еще одну строку: «Никаких лишних лекарств до осмотра».

Толстой заглянул мне через плечо.

— Ты пишешь так, будто уже решил, что это яд.

— Я решил, что тянуть нельзя, — ответил я. — А остальное пусть решает Беверлей. Но если мы сейчас упустим время…

Забрав карточку, он задумчиво повертел ее в пальцах и снова уставился на заветную дверь. Там уже Юсуповы вполголоса совещались с Коленкуром.

— Алексей Кириллович, — бросил Толстой.

Воронцов материализовался рядом, взял протянутую записку и пробежался по строчкам.

— Беверлей во дворце? — спросил я.

— Нет, — ответил он. — Но будет.

Он растворился в толпе. Тем временем зала понемногу приходила в себя. Оркестр безмолвствовал, гости перешептывались вполголоса. Оказавшиеся на галерке зеваки жадно вытягивали подробности у тех, кто застал хотя бы половину инцидента. Хороший бал не умирает в одночасье.

Мой взгляд зацепился за остатки раздавленного бокала на паркете. Крупный фрагмент с частью ножки валялся в стороне от винной лужицы, еще пара осколков блестела у самого края ковровой дорожки. Слуги в общей суматохе еще не успели их смести, заставив меня мысленно поблагодарить чужую растерянность.

— Прикрой меня, — сказал я Толстому.

— Уже.

Повернувшись вполоборота, граф надежно заслонил меня от любопытных глаз. Опираясь на трость, я нагнулся и аккуратно подцепил крупный осколок за самый край ножки, стараясь не расплескать имеющуюся жидкость. На внутренней стороне хрусталя все еще держалась подозрительная темная пленка, там же темнели жалкие остатки вина.

— Нужен чистый бокал, — сказал я.

Лишних вопросов Толстой задавать не стал. Спустя полминуты в мои пальцы уже лег абсолютно чистый фужер. История его происхождения меня совершенно не волновала — ради правосудия граф мог спокойно вырвать посуду из рук зазевавшегося гостя.

Процесс сбора вина с грязного паркета отличался медлительностью, особенно при осознании чудовищной цены каждой спасенной капли. Орудуя обломком стекла на манер миниатюрного совка, я методично переливал жидкость в чистую посуду, стараясь не порезаться. Итоговая добыча ограничилась жалкой темной полоской на самом донышке.

Тщательно свернув три перспективных осколка в чистый носовой платок, я надежно спрятал улики во внутренний карман камзола. Добытый бокал с вином пришлось крепко зажать в свободной руке, отказываясь доверять его кому-либо.

— Ты надеешься там что-то разглядеть? — спросил Толстой.

— Надеюсь не остаться идиотом, который видел след и прошел мимо.

Он усмехнулся. Дверь в соседнюю комнату на секунду приоткрылась, явив лицо Бориса Юсупова. Бросив лакею быструю команду, он нырнул обратно. Отсрочка транспортировки дарила доктору Беверлею реальный шанс застать пациентку в стабильном положении, а не трясущейся в экипаже.

— Уходим, — сказал я.

— Уже?

— Здесь мы больше ничего не сделаем. А это, — я чуть приподнял бокал, — лучше увезти подальше от придворного любопытства.

Покинуть залу удалось без суеты. На козлах экипажа уже дежурил Иван, а рядом примостился Прошка.

Устраиваясь в салоне, я баюкал хрупкий хрусталь в руках. Толстой тяжело опустился на сиденье напротив.

Карета тронулась мягко, почти без рывка. Снег скрадывал стук колес, придавая поездке жутковатый налет ирреальности. Возникало стойкое ощущение погружения в вязкий дурной сон.

Федор Толстой устремил тяжелый взгляд куда-то в угол. С его лица исчезли любые следы игры в человека, обожающего любую драку.

Какое-то время мы ехали молча. Мой взгляд был прикован к вину.

Определить тип яда на глаз невозможно. Отрава редко выдает себя запахом, к тому же алкоголь прекрасно маскирует посторонние примеси. Осадок, след на стекле, легкая мутность — порой неодушевленная вещь способна рассказать хоть что-то, если не испортить улику собственной неосторожностью. Поэтому я баюкал этот бокал в руках с трепетом человека, везущего чужую фатальную ошибку.

— Ты правда думаешь, что это яд? — спросил Толстой.

Отвечать сразу я не спешил. Страшное слово давно вертелось на языке.

— Думаю, — сказал я. — Слишком быстро и грубо.

— Что именно?

— То, как ее скрутило. Не повело и не качнуло. Ее именно скрутило. Сначала горло, потом живот. И сразу после бокала. Такие вещи я однажды уже видел.

Он вскинул бровь.

— Где?

— Неважно.

— Для меня — возможно.

— Для меня важно другое, — сказал я. — Если я прав, у нас сейчас счет идет не на часы.

Федор опустил взгляд на бокал у меня в руках.

— Можно там что-то понять?

— Может, да. Может, нет. Я не собираюсь изображать из себя аптекаря. Посмотрю на стекло. На остаток вина. На осадок, если он есть. На цвет. На то, как оно ляжет на чистое дно. Иногда и этого хватает, чтобы не выглядеть сумасшедшим.

— Сам денек сумасшедший, — буркнул он. — Дуэль, юнец, Элен.

— Не напоминай.

Карета качнулась на повороте. Удерживая бокал в равновесии, я поймал себя на горькой мысли о прошлой жизни: подобный инцидент неминуемо обернулся бы полицейским протоколом, сиреной скорой помощи и общей истерикой. Местное же общество предпочитало оборачивать любую беду в приличия — отличные условия для любителей красивых отравлений.

— Лодыгин с Федором Михайловичем исчезли, — сказал Толстой.

— Я заметил.

— Слишком быстро.

— И слишком кстати, — ответил я.

Он помолчал.

— А Коленкур, наоборот, оказался рядом.

— Тоже заметил.

— Что скажешь?

— Скажу, что если человеку вдруг становится плохо на балу, а французский посол уже возле него и распоряжается так, будто репетировал, у меня это вызывает вопросы.

— Обвинение громкое.

— Я не обвиняю, — сказал я. — Я запоминаю.

Толстой чуть качнул головой.

— Правильно. Пока что у нас есть только больная женщина, разбитый бокал и две испарившиеся физиономии.

— Достаточно, чтобы ночь не была скучной.

Впервые за весь путь на лице графа мелькнуло подобие усмешки, почти сразу сменившееся мрачной задумчивостью.

— Все равно не сходится.

— Что именно?

— Мальчишка.

— В каком смысле?

— В таком, что его обида была настоящая, — сказал Федор. — Глупая, доведенная до дурного блеска, а все же настоящая. Я это видел.

— И я видел.

— Тогда что? Его использовали, а он и рад был влезть?

— Похоже на то.

Он снова уставился в темноту за окном. Снаружи мелькнул редкий фонарь, на секунду высветив край его лица перед погружением в прежний мрак.

— Мне одно не нравится, — сказал я. — Если это яд, то зачем так грубо? Во дворце. На балу. При людях.

— Чтобы никто не думал о яде, — бросил он. — Чтобы все думали о слабости, нервах.

— Может быть.

— Или чтобы спешно вывезти ее оттуда.

Услышав это, я резко поднял глаза. Неужели ее сейчас везут добивать? Да нет же, там Юсуповы.

Во дворце Элен неминуемо оказалась бы под прицелом десятков жадных взглядов, обрастая ворохом врачебных советов и придворных домыслов. Срочная эвакуация блестяще решала эту проблему: жертву увезли, оставив толпу упиваться собственными шепотками. Удобно.

Толстой вдруг ударил ладонью по колену, в его голосе звучала лютая злость.

— Я дурак.

— С этим можно жить, — мрачно ответил я.

Он посмотрел на меня прямо.

— Дуэль.

Я вопросительно приподнял бровь.

— Нас всех вытащили из залы, — прошептал граф. — Меня. Воронцова. Тебя. Всех, кто мог влезть, заметить, спутать руку, поднять шум не там, где им хотелось. А пока мы возились с этой дрянью в галерее, ударили по ней.