Глава 11

В кровавом месиве хрипел человек, которому всего полчаса назад я приказал менять штуцер. А вот имя вышибло напрочь.

Хотелось выдать что-то простое, ободряющее, хотя бы позвать по имени — язык прилип к небу. В голове билось только: архангельский механик, толковый парень, второй номер. Парень истекает кровью прямо под моими руками, в то время как я вспоминаю его имя. Чушь же!

Как бишь его? Федор вроде. Точно, Федя.

Я поймал его мутный взгляд, будто в каком-то детском удивлении. Правая рука безвольно плетью вытянулась вдоль тела, так что пришлось заставить себя смотреть именно туда. От локтя к запястью плоть была буквально разворочена. Пальцы мелко дрожали. Красное пятно на насте расползалось.

Хотелось зажмуриться, но время на рефлексию вышло.

— Иван, отгони людей от насоса. Осколки не тронь!

Иван развернулся к к людям. Стрелки, водитель и механик ведомой машины тояли поодаль, глядя на нас с ужасом, один торопливо откупоривал флягу.

— Спиртное убрать, — рявкнул я. — В рот ничего не лить.

Мужик с флягой остолбенел:

— Барин, так ведь…

— Убрать, я сказал.

Я осторожно опустился к раненному.

— Чистую ветошь. Широкий ремень. Ножницы!

Объяснять подробности было некогда. Я действовал на автомате, нужно было остановить кровь, согреть, не дать отключиться, гнать к врачу. В хирурги я не нанимался и Беверлея из себя строить не собирался. Задача-минимум — удержать Федьку на этом свете до приезда профессионала. Беверлея, кого же еще.

Иван плюхнулся на колени рядом.

Я ткнул пальцем выше месива.

— Здесь пережми. Жми со всей дури.

Пока он сдергивал ремень с подсумка, я подложил под кожу сложенную ткань во избежание лишних травм, затем помог затянуть узел. Федор выгнулся дугой. Пришлось навалиться на его плечо, едва не ткнувшись носом в мокрый воротник кафтана. Радовало, что все члены Отряда знали, что нужно делать при подобных ранениях, Беверлей им хорошенько мозги вправил на этот счет. Почему только тот мужик решил спиртным напоить раненного, не понятно. Пусть потом Беверлей разбирается с ним.

— Федя, слышишь меня?

— Слышу… — едва заметно шевельнул он побелевшими губами.

— В глаза мне смотри. На руку не пялься.

Попытался отвести взгляд — куда там. Я просто загородил ему обзор. Предплечье под тканью оставалось липким; повязка наверняка промокнет минут через десять. Тут главное выиграть время и успеть довезти его до усадьбы.

— Плащи и жерди тащите! — бросил я остальным. — Соорудите носилки. Под ноги смотреть, когда идете!

Развернувшись к водителю ведомой машины, я скомандовал:

— Гони к Зимнему. Сейчас же.

— Прям на Авроре?

— До хорошего тракта — да. Дальше пересаживайся на лошадь, сани, хоть черта лысого — но лети. Письмо отдашь лично Екатерине Павловне или ее человеку. Нам нужен Беверлей.

Выдернув лист из блокнота, я принялся писать. Пальцы скользили, бумага намокла:

«Взрыв резервуара. Тяжелораненый. Срочно Беверлея со всеми припасами. Г. С.»

Водитель сгреб записку, сунул за пазуху и принялся выполнять поручение. Все мое внимание принадлежало затихающему Феде.

Носилки сладили быстро, старший стрелок проверил узел на жерди дважды, так что мои ценные указания остались при мне.

Раненый забился в крупной дрожи. Набросив ему на грудь и ноги лишний тулуп, я оставил перетянутую конечность снаружи. Парень силился что-то выдавить, челюсти ходили ходуном.

— Федор Петров, — отчеканил я, нависнув над ним. — Ты ж местный, из столицы?

— Да… — выдохнул он.

— До усадьбы дотянем. Беверлей уже в пути.

Врал я, конечно, как сивый мерин, и тон меня выдавал с головой. Никакого врача пока нет, зато парень получил спасительную соломинку, за которую стоило держаться.

При перекладывании на носилки он застонал. У одного из парней мелко затряслись руки, в ответ Иван зыркнул так, что тот вцепился в жердь мертвой хваткой. Я страховал покалеченную руку.

До флагманской «Авроры» оставалось шагов десять, в то время как мне чудилось, будто мы тащим его через всю губернию. Под сапогами мелькали кровавые пятна, клочья рубахи на насте, и та самая ремонтная книжица, упавшая прямо в снег.

В кузове устроили подобие лежанки из плащей. Иван полез за рычаги. Мелькнула мысль заменить его, однако ясно, что лучше него машину по этим колдобинам сейчас никто не проведет.

Второй механик устроился сзади, насос спихнули под ель, возле которой оставили стрелков. Ему досталась почетная должность: пялиться Федору в лицо и орать, если тот начнет отъезжать. Сам я держал повязку и проверял натяг ремня, спрашивал всякую чушь. Ответы меня не волновали — лишь бы звук голоса не давал ему провалиться в темноту.

Иван вел «Аврору» крадучись по обочине просеки. И все же каждый толчок о корни отдавался в мои ладони. Ткань пропиталась насквозь, набухая горячим. Замена повязки на ходу привела бы к кровопотере.

Сумерки сгущались. Федор балансировал на грани обморока.

— Рука… при мне? — выдавил он вдруг.

— При тебе, Федя, при тебе. Главное, что живой.

Больше он не заговаривал.

Огни усадьбы замаячили уже в темноте. Возле ворот заметались желтые пятна фонарей, навстречу кинулись люди. Поднялся гвалт: кто, куда, где лекарь. Пришлось рявкнуть, призывая к тишине.

Беверлея по-прежнему не было.

Машина остановилась у крыльца. Дождавшись дворовых я наконец отпустил повязку, с трудом отрывая пальцы от пропитанной кровью ткани.

— Волоките в дом, — хрипло скомандовал я. — Комнату самую чистую. Посторонних выгнать! Кипятка, льняного полотна и света побольше. Лекаря караулить у ворот!

Пока Федора аккуратно спускали на землю, он приоткрыл глаза. Склонившись над ним, я устало произнес:

— Держись, Федя, осталось совсем немного.

Парень дышал. Беверлей приехал спустя час.

Федора перетащили в восточную комнату, обычно заваленную чертежами и образцами тканей. Пару раз я порывался раздать указания, но всякий раз натыкался на Асинью.

— Горячая вода греется, — отчеканила она. — Полотно заготовлено, дворовых от дверей я погнала прочь.

Распростертого Федора укрыли простынями до самого подбородка. Иван зажал перетяжку выше локтя, в ожидании команды.

С крыльца наконец донесся грохот сапог. Впустили Беверлея. Заляпанный дорожной грязью плащ, растрепанные под шляпой волосы, в кулаке — темный хирургический ящик. Следом семенил помощник с мотками полотна и малым кожаным саквояжем.

— Раненный здесь? — бросил эскулап с порога.

— Здесь.

Стянув перчатки, он шагнул к столу и склонился над повязкой. Вида развороченной плоти ему было достаточно.

— Перетяжку держать до моей команды. Григорий Пантелеевич, сделайте одолжение, шаг назад. Вы мне свет загораживаете.

Я послушно отступил. В любой другой день обязательно огрызнулся бы, но сейчас подчинился. В комнате наконец-то появился человек, плевавший на мою растерянность.

Беверлей развернулся к помощнику:

— Инструмент в кипяток. Щипцы, иглы и ножницы выложить отдельно. Подготовь шелк. Лауданум давать каплями, не много. Чистое — направо, отработанное — в таз.

Ровно то же самое, вплоть до кипятка и раздельной посуды, я бы сказал, а теперь британец вбивал эти правила в прислугу.

Вымыв руки в горячей воде и истребовав спирт, доктор лично проинспектировал пальцы помощника. Затем окинул цепким взглядом комнату. Двум горничным досталась единственная задача: бесперебойно подавать чистый лен.

Прислонившись к стене, я вдруг ощутил укол мстительной радости. С Федором-то все вилами по воде писано. А вот Беверлей выучил урок. Ни одна наша прежняя грызня из-за кипяченого железа не пропала даром. Когда я, валяясь с дыркой в боку, требовал варить инструмент, он кривился, глядя на меня как на капризного дикаря. К моменту, когда вытаскивали младшего брата Элен, он уже сам требовал кипяток. При лечении Екатерины споров практически не было. А сейчас командовал парадом по новой науке, даже не косясь в мою сторону.

Хирург вспорол остатки окровавленного рукава. Федор выгнулся дугой, Иван навалился на его плечо. Доктор орудовал споро. Влил лауданум, выждал пару минут, рявкнул на помощника опустить лампу ниже.

Вооружившись щипцами, доктор извлекал из раны крупинки металла, с легким звоном бросая их в фаянсовую чашку. Помощник вкладывал нужный инструмент в его ладонь за секунду до окрика. Беверлей ловко перехватывал сосуды, срезал почерневшие ошметки плоти, щедро промывал месиво теплой водой и спиртом. При этом он явно не собирался зашивать рану наглухо. Опознав этот маневр, я едва не усмехнулся: год назад этот сноб обозвал бы дренаж блажью, а теперь заботливо оставлял путь для оттока гноя.

На самом жестком этапе Федор выплыл из дурмана. Хрипло застонал, дернулся всем телом, пытаясь встать. У помощника от неожиданности дрогнула рука со щипцами.

— Держи за плечо! Руку оставь! — рявкнул Беверлей.

Взгляд механика сфокусировался с огромным трудом. Узнав меня, он еле слышно выдавил:

— Рука?..

Ответил ему Беверлей:

— Выживешь — обсудим твою руку.

Доходчиво. Федор затих.

Глядя на запекшуюся кровь на собственных манжетах, я скреб ногтем серебряную саламандру на набалдашнике трости и ждал, когда от меня потребуется хоть какая-то польза. Но доктор гонял всех, кроме меня. Суетиться у стола не имело смысла — здесь от моих сожалений толку меньше, чем от девчонки с полотенцами.

Ковырялся он долго. Один раз прервался, сменил воду, тщательно вымыл руки, взял свежий инструмент и вернулся к искромсанной плоти. Иван за все это время позволил себе сменить позу лишь единожды — когда хирург скомандовал ослабить перетяжку для проверки сосудов. Грудная клетка богатыря ходила ходуном от усталости, но он держался.

Когда Беверлей наконец со вздохом разогнул спину, я даже не сразу сообразил, что самое страшное позади. Помощник уже споро бинтовал предплечье, горничные сгребали грязное полотно, а Прошка вполголоса созывал мужиков для переноски раненого в спальню. Доктор приложил ладонь к мокрому лбу Федора, проверил пульс и только затем повернулся ко мне.

— Жить будет. Возможно придется резать руку.

Я вопросительно выгнул бровь, требуя деталей.

— Ближайшие сутки покажут, начнется ли горячка. Кровопотерю остановили. Весь найденный металл я вытащил. Сшил настолько плотно, насколько вообще допустимо.

Помолчав, я все же задал главный вопрос:

— Что с рукой?

Британец ответил ледяным тоном, без капли сочувствия:

— Ювелирной работы пальцами не ждите. Выкарабкается — оценим ущерб. Кость задета, мышечная ткань перебита, кисть пока реагирует слабо. Если все будет худо, придется резать.

Я вспомнил как ловко этот парень наживлял резьбу поутру, ожидая моей отмашки. Для механика пальцы — это хлеб, ремесло, право стоять на равных среди мастеров. Без них ты калека на обочине.

— Ясно, — хмуро бросил я.

Стянув пропитанный кровью передник, Беверлей швырнул его в таз и снова принялся отмывать руки. Наблюдая за ним, я вынужден был признать, что передо мной больше не лощеный лекарь. Изменился Беверлей, изменился.

Вытирая пальцы насухо, он процедил:

— Нужно обеспечить тишину. У постели — двое вменяемых сиделок. Сочувствующих баб гнать тряными метлами.

— Сделаем.

— И чтобы ни одна живая душа не лезла под повязку.

Я лишь кивнул, свое право отдавать приказы в этой комнате британец отработал сполна. Лондонский щеголь, с которым я когда-то грызся из-за грязных бинтов, канул в Лету. Передо мной стоял настоящий полевой хирург.

Федора аккуратно транспортировали в смежную спальню. У постели дежурили помощник британца и один из наших толковых парней.

Я направился к столику с тазом. Двойная промывка горячей водой и щедрое полоскание в спирте не спасли — под ногтями все равно въелась бурая кайма. Металлическая стружка из мастерской отмывается проще.

Беверлей подошел и встал рядом, ему дали таз с водой, где он тоже начал мыть руки.

— Кровопотерю остановили. — Повторно заговорил он о состоянии Феди. — Ближайшие часы важны — жар, кровотечение или инфекция. Мой человек будет проверять повязку и дыхание.

Британец говорил вполголоса, косясь на закрытую дверь.

— Доктор, если грянет война, таких тяжелых пациентов потащат десятками.

Беверлей помрачнел:

— Да. И условия будут далеки от вашей комнаты.

— Значит, нам нужна система, работающая в поле. Мы уже обсуждали это.

Взгляд хирурга скользнул по его отмытым докрасна рукам.

— Я применил ваши уроки. Помнится, во время вашего ранения я скрипел зубами от злости на ваши порядки.

На душе чуть отлегло, несмотря на искалеченного парня за стеной.

— Я не пытаюсь переманить вас у Екатерины Павловны, — Произнес я. — Если заполыхает по-настоящему, я выбью у нее согласие на ваше совместительство. Речь о полевой хирургии.

Британец промолчал. Ему явно не улыбалось взваливать на себя новые обязательства, пока на рубашке еще не запеклась кровь Федора. Но хватку он оценил: ковать железо надо было именно сейчас. В Архангельском он всего лишь выстраивал структуру, создал какой-никакой персонал для первичной помощи. Вот только нужно было все это возглавить.

— В таком случае я выдвигаю условия.

Бинго! Я положил лист на столик, приготовив ручку.

— Диктуйте.

— Двое помощников в моем полном подчинении. Плюс четверо вышколенных на подхвате. Обученных, а не набранных из случайных дворовых.

Пока я не видел ничего невыполнимого, он сам в Архангельском уже обучил нужных людей.

— Раздельные укладки, — чеканил британец. — Инструментарий, перевязочные материалы, аптека. Опись в каждом ящике. Неприкосновенный запас корпии, шелка, игл, щипцов, ножниц, пил…

Я вскинул голову:

— Пил?

— При той рубке ампутаций не избежать. Инструмент должен быть готов заранее.

Кривоватые строчки ложились на бумагу.

— Спирт, лауданум, питьевая вода, котлы для стерилизации, герметичные мешки для чистого льна. Тара для отработанного материала, чтобы в горячке боя не перепутать корзины.

В голове британца уже выстраивалась схема полевого госпиталя: столы, логистика, сортировка раненых в тесной избе или под проливным дождем. Он ведь все мои идеи озвучивал вслух, я накидывал эти мысли в нескольких вариациях, когда он обустраивал медицинское отделение в Архангельском. Я спрятал улыбку. Радости было выше крыши.

— Транспорт? — подкинул я идею.

— Да. Обычные телеги из-под овса не годятся. Нужны рессоры, подвесные носилки, место для сопровождающего фельдшера и аптечка первой помощи. Два часа тряски по ухабам — и лекарь получает труп.

Я черканул: «Спецповозка. Ремни. Подвесы. Сопровождение».

А ведь рессоры тут были только в богатых каретах. Хорош, Беверлей, по максимуму берет.

За дверью раздался стон. Беверлей вскинул руку, прислушался, затем бесшумно приоткрыл створку. Помощник тут же склонился над пациентом. Оценив ситуацию, доктор вернулся к столу.

— Боль возвращается. Пока в пределах нормы. И последнее, пожалуй, самое главное условие, Григорий Пантелеевич. В операционной командует лекарь. Дворянин, генерал или венценосная особа там никто. Только врач. Иначе все насмарку.

Надо же, слово «операционная», которую он оборудовал в Архангельском, прижилось.

— Эту броню придется пробивать через покровителей. Подготовим рескрипт, чтобы в поле вас не задвинул какой-нибудь залетный полковник.

Нужно будет подключить Катишь к этому вопросу. Точно, заодно и Фигнера вызвать назад, вот и повод для разговора.

— Отлично, — кивнул Беверлей. — В таких обстоятельствах я готов отвечать за результат. В противном случае мне останется лишь латать тех счастливчиков, кого доставят чистыми и вовремя. А таких будут единицы.

Я подчеркнул строчку «Абсолютный приоритет врача», оставив рядом место для сметы. Финансы. Как ни цинично, но за спинами спасенных всегда маячит бухгалтерия. Жалованье, обучение, закупка спирта, пошив сумок, производство рессорных повозок — все это следовало оплатить до первых залпов.

Беверлей окинул меня долгим, внимательным взглядом.

— Я ваш должник, Григорий Пантелеевич. Но раз уж мы ввязываемся в подобную авантюру, все должно работать как… ваши шедевры — ювелирно.

Он меня растрогал. После бурного дня такое признание от профессионала в своем деле — дорогого стоит.

Выпроводив Беверлея, я еще с минуту потоптался у приоткрытой двери. В коридоре невыносимо несло медью от крови. Захотелось немедленно сбежать туда, где пахнет железной стружкой. Закопаться в рутину.

Перехватив пробегавшего мимо дворового, я велел тащить в мастерскую Ивана вместе со всем собранным у паровика железным мусором. Куски резервуара, штуцер, ошметки тканей и заляпанную ремонтную книжицу. Стрелки уже успели приехать с насосом, заполняют отчеты. Им потом перед Толстым рапортовать о том что произошло.

Запершись в мастерской, я запалил лампу и прошелся ветошью по верстаку. Требовалось хоть чем-то занять руки. Вскоре на пороге возник Иван с бурым пятном на рукаве. Сгрузив искореженный металл прямо на стол, богатырь отступил на шаг.

Молча кивнув, Иван вышел за дверь, опираясь на трость. Ему было тяжеловато нести все это, я как-то не подумал об этом. Мысленно поставив зарубку — лично посмотреть на состояние Вани, я вернулся к верстаку.

Рассортировав железо, я придвинул ближе книжицу механика. На последней странице торопливым, кривоватым почерком значился полевой ремонт: сдвиг станины, замена прокладок. Вооружившись лупой, я склонился над металлом.

Внимание сразу привлекло заводское клеймо. Рядом с ним виднелась глубокая царапина, за которую цеплялся ноготь. Присмотревшись через линзу, я обнаружил прямо на изломе отчетливую полосу старой усталости металла. Структура пестрила пятнами: зернистые вкрапления чередовались с подозрительными кавернами. Замер толщины стенки расставил все по местам — деталь гуляла по габаритам. Но как? Я же проверял все это.

Брак. Парень отработал как надо. Песка на прокладках нет, резьба штуцера целехонька. Конечно, откажись я от идеи дать лишнее давление в лесу, Федька сейчас спокойно хлебал бы щи в казарме. Вина за приказ висела на мне. Тем не менее, штатный баллон должен держать такой напор с двукратным запасом. На случай мороза, дурака или тряски. Судя по кускам на столе, поставщик тупо сэкономил на толщине.

Выудив рабочую тетрадь, я черканул: «Разрыв по заводскому браку стенки. Поднять документы на поставку». Рядом легли номер клейма и примерная дата приемки. Закончив с писаниной, я уставился в одну точку. На краю сознания вертелась интересная мысль.

Придвинув чистый лист, я в пару штрихов накидал черновой эскиз. Седло, прижимная пробка, пружина, регулировочная гайка. Критическое давление должно вышибать пружину до того, как лопнет сталь. Плевать на потерянный воздух и сорванный тест, безопасность важнее.

Настройку пружин будем ловить эмпирическим путем. Будем ставить на каждый насос и редуктор в обязательном порядке. Защита от дурака.

Я придвинул ведомость для Варвары. Поперек страницы, прямо поверх пустых граф, жирно вывел: «Ввод в строй только с предохранительным клапаном». И размашисто расписался, ставя точку в этом безумном дне.