Глава 12

В начале апреля стало понятно, что мартовская грязь была предупреждением. В оврагах и под елями дотаивали остатки снега, двор уже покрылся лужами с плавающей в них соломой. Приходилось опираться на трость и медленно вытаскивать сапоги, рискуя оставить подошву в раскисшей глине. Для ожидающего пашни крестьянина погода стояла отличная, однако затея возить по таким лесам тяжелые машины явно была обречена.

До самих «Аврор» дело не сразу дошло. В первую очередь требовалось проверить клапаны.

После взрыва с Федором любое испытание начиналось именно так. Мастер разложил на длинном столе новый зарядный узел: насос, коллектор, боковой сброс, пружинный клапан с грубой регулировочной гайкой. Выглядела деталь топорно, тем не менее функцию свою выполняла. Избыток давления теперь просто стравливался через боковое отверстие, сберегая стенки резервуара и жизнь члена отряда.

Ощупав седло клапана, я попросил показать сменную пружину. Заглянул в ведомость — сверить записанный предел. Молодые помощники не сводили глаз с моих рук. Да, пришлось привлечь их, Прошка вон уже мастер, не вечно же возле меня подсобником ходить.

— Порядок всем повторили? — спросил я.

Мастер ответил:

— Повторили. При сбросе давления рычаг отпустить, причину записать, до нормы не добирать.

— Сегодня прогоните инструктаж еще раз. У каждого насоса. Мне нужно, чтобы люди вслух проговорили каждый этап.

Он повернулся к помощникам и велел повторить. Один правда запнулся, но второй отчеканил. Слаженности пока не было, но для старта сойдет.

Подключив учебный баллон, мы начали нагнетать давление. Я встал сбоку от линии соединения, следя за стрелкой. Ровно на установленной черте из бокового сброса ударил воздух. На металле выступила белая изморозь. Один из помощников дернулся, рычаг удержал без команды. Оборвав проверку, я велел занести цифры в журнал, еще раз осмотрел седло и гайку. Клапан сработал грубо, с дикой потерей давления, именно то, что требовалось.

Ближе к полудню пришлось заняться бумагами Федора. Парня переводили в Архангельское с сохранением жалованья. Если Беверлей разрешит, подберем работу под одну уцелевшую руку. Расписывать длинные объяснения в распоряжении я не стал: оставить при мастерских, тяжелого труда не давать, перевязки по указанию врача, доступ к чертежам дозволяю.

Следом пошли к машинам. Две тяжелые «Авроры», вымытые после прошлых выездов, стояли у ворот. Иван дожидался у флагманской машины, его взгляд был прикован к просеке за конюшнями. За ночь там прошли подводы с сеном, превратив колею в канал с мутной водой.

— Испытаем самый дрянной кусок дороги до березовой просеки, — скомандовал я. — Ведомая идет следом, в нашу колею не соваться. Если сядем — сразу в ход лопаты и жерди.

Иван и второй водитель согласно махнули. После пятой точки на карте есть уже понимание, что глупая удаль технике противопоказана.

Забравшись на правое сиденье, я развернул на коленях карту. Еще зимой пометил этот тракт как пригодный для быстрого выхода. В марте мы тут вполне терпимо прошли, настало время посмотреть, во что превратились мои отметки после оттепели.

До самых ворот мы катились по подсыпанному хворосту. Колеса вязли, однако держались на поверхности. За оградой передний обод продавил серую корку, машина накренилась, глубоко зарываясь задней осью в месиво. Иван сбросил тягу за секунду до того, как я хотел подкорректировать путь, рабочие с жердями подошли по бокам, ожидая распоряжений.

— Жерди под край, лопатами расчистить задние колеса. Ведомой ждать у ворот.

Мужики уложили бревна, выбрали мокрую глину у колеса, подкинули веток. На самом малом ходу мы проползли пару саженей и снова встали намертво. Спрыгнув на землю, я ухнул в воду почти по щиколотку. Летом тут можно проскочить не сбавляя скорости. В апреле же совсем другая история.

Ругаться было не на кого. Иван вел осторожно, да и люди работали на совесть. Просто этим машинам требовалась твердая дорога, которой под нами попросту не существовало.

На следующем отрезке водитель пустил правые колеса ближе к корням. Какое-то время мы выигрывали по полсажени, затем рама с чавканьем легла на край колеи. Велев остановиться, я обошел «Аврору». Глина забила нижние крепления, гать тонула после первого же прохода. В условиях скрытного марш-броска это означало бы конец: шум, возня с лопатами, потерянные часы.

Выудив полевую книжку, я положил лист на кожаный край сиденья и набросал: «Апрельская распутица. Глубокий рейд невозможен. Движение возможно только по подготовленному настилу или твердому покрытию». Приписал время и место.

Иван покосился на записи, потом на непролазную грязь впереди.

— Возвращаемся, — буркнул я. — До березовой просеки сегодня не идем. Мне достаточно данных.

Он подал знак второй машине. Часть жердей рабочие благоразумно оставили в колее для пути назад. Мысленно я похвалил старшего мужика — соображает же, работает на опережение.

Обратно ползли вдвое дольше. У ворот я запретил мыть ходовую. Сперва заставил мастеров облазить каждый дюйм: где набилась грязь, чем цепляли бровку, куда под кожухи затекла вода. Один из механиков ткнул пальцем в грязный потек у заднего узла. Я велел просто занести это в журнал. Бросаться перекраивать раму сейчас бессмысленно, важнее зафиксировать слабые места до наступления сухого сезона. А ведь на полигоне в Архангельском, да и в Твери должны были все это видеть. Видать, не придали значения, либо не с чем было сравнивать, это ведь я знаю, какие могут быть в будущем машины.

К полудню иллюзий не осталось, в весеннюю слякоть «Аврора» непригодна для быстрого заброса. Дело было даже не в двигателях, мы уперлись в законы физики: массу, вязкость грунта, воду. Тяжелой технике требуются настилы и уйма времени, в то время как скрытая операция предполагает иной подход.

Я сменил обувь и направился в кабинет. На столе дожидались развернутые карты западных направлений. До сегодняшнего утра я прикидывал тут кратчайшие маршруты. Логика менялась, надо искать возвышенности, песчаные грунты, сухие обходные пути. Места, где машина не сядет на брюхо.

Подтянув чистый лист журнала, я вывел утренний итог: «Весенние рейды отменить. Летние маршруты прокладывать по сухим грунтам». Ниже оставил место под перечень дорог для проверки после просушки.

По моему распоряжению в кабинет принесли ведомость по клапанам, журнал испытаний, список отложенных баллонов и старые дорожные заметки западного направления. Карты на большом столе пришлось раскладывать самому: Минск, Волковыск, лесные подъезды, переправы, почтовые тракты, старые вырубки и деревни на высоких местах.

Разбор начался с участка Минск — Волковыск. Для глаз штабного человека дорог там хватало с избытком, однако мои задачи требовали иного подхода. Искались скрытные съезды: загнать машину в лес, заменить баллон, подтянуть ремень, сменить прокладку, переждать лишний разъезд и незаметно вернуться на тракт.

Без давления пневматическая винтовка годится разве что пугать непосвященного своим видом. Сломанная «Аврора» превращается в дорогую телегу. Отдельным столбцом в список пошли баллоны, штуцеры, кожаные прокладки, клапанные пружины, запасные пробки, ремни, масло, чистая ветошь.

Ближе к полудню пожаловала Варвара Павловна с двумя тетрадями и свернутым листом. Усевшись на предложенное место у стола, она развернула чертеж встык с моей картой и с ходу перешла к делу:

— По западным складам готовы три. Первая приняла двенадцать баллонов и два ящика мелких частей. Вторая — восемь баллонов, ремни и инструмент. Третья пока только шесть штук и хозяйственный груз. Еще четыре отложены после вашего запрета по царапинам.

Слушая, я молча переносил координаты на кальку. Официально вся эта суета проходила по лесному ведомству: артели, топоры, пилы, бочки с дегтем, веревки, подводы. Запертые сараи скрывали запасы воздуха, инструмент для ремонта и сменные части. Про себя я окрестил эти схроны «пит-стопами». Для местных канцелярий они оставались обычными артельными дворами.

Первая точка располагалась в стороне от тракта, у старой вырубки, ночью можно спокойно принять машину в обход постоялого двора. Вторая база стояла ближе к воде, с удобным вывозом дегтя. Третья оказалась откровенно слабой из-за открытых подходов.

Перечеркнув изначальную отметку, я сдвинул узел севернее, к густому бору.

— Третью баллонами пока не усиливать, — распорядился я. — Хозяйственный груз оставьте.

Варвара сделала запись. Следом в ход пошла вторая тетрадь с поставками металла.

— Московский поставщик остановлен до проверки. Найден посредник, протащивший спорную партию. Я собираю клейма, даты и имена приемщиков. Новые заготовки оттуда пока не берем.

Сделав пометку, я удовлетворенно кивнул. Сразу после взрыва руки чесались обрубить весь московский след. Варвара действовала умнее, разматывала клубок, вытягивая цепочку по звеньям.

— По новому металлу есть два направления, — продолжила она. — Петербургское быстрее, объемы меньше, цены выше. Сгодится для малых партий и точных деталей. Второй путь дольше, зато там можно договориться о заготовках под наши размеры. Сперва проверю их людей, затем условия.

Источник она тактично умолчала, и совершенно правильно. Слишком уж гладкой выглядела подборка: уровень явно канцелярский или военно-закупочный. Явственно проступали уши Воронцова. Понимал ли он истинный масштаб нашей затеи — вопрос десятый. Лезть с расспросами я не стал. Сам ведь виноват, так и не нашел на том балу нужного мне поставщика.

— В накладных закрытые ящики числятся как хозяйственный металл? — уточнил я.

— Да. Скобы, замки, инструмент для артели, железо для ремонта подвод.

Вернувшись к картам, я принялся кроить маршруты заново. Отсутствие сухого съезда автоматически понижало приоритет точки. Наличие любопытного смотрителя заставляло смещать трек. В одном месте Варвара ткнула пальцем в запись о новом писаре при волостном правлении: мужик повадился переписывать подводы и вымогать деньги. Эту дорогу я вымарал подчистую. Потерял день хода, зато сохранил тайну.

Корпели мы почти до сумерек. Варвара выдавала информацию готовыми блоками: груз, доверенные лица, риски, необходимые решения.

Ближе к вечеру поверх карты проступила настоящая сеть. Вместо красивых прямых линий от столицы к фронту вырисовалась неровная, хозяйственная цепочка: сухой съезд, запасной путь отхода, замаскированный сарай с воздухом, юсуповский приказчик, телеги с дегтем и двор для отсидки лишних суток. Из набора машин и стрелков проект на глазах превращался в живой механизм. Всюду стояли люди, не ведающие всей правды, лежали безымянные ящики.

Финальную сводку Варвара подала письменно, без лишних слов. Три склада функционируют штатно. Четвертый запустится после разведки грунтовых подъездов. Пятую базу загружать нельзя: местные чиновники живо заинтересуются объемами железа и числом подвод без серьезного прикрытия сверху. И сверху еще десяток промежуточных баз.

Деньги Юсупова решали многое, открывая ворота и заставляя приказчиков сбавлять тон. Однако в приграничной зоне богатого имени уже не хватало. Требовалась особая бумага, чтобы мелкий чин даже не смел читать ее вслух рии, а едва взглянув на печать, убирал перо в сторону. Спасти ситуацию могла негласная санкция с самого верха.

У юго-западной окраины Минска я нарисовал маленький кружок, подписав: «Условно, без баллонов до прикрытия». Варвара аккуратно продублировала пометку в тетрадь.

Оставшись один, я снова вгляделся в исчерченную бумагу, вырисовался рабочий обходной маршрут: летом двигаться по сухим, заранее подготовленным коридорам.

В Зимний я поехал на следующий день после работы с картами.

В кармане у меня был лист с тремя пунктами: Фигнер, Беверлей, распоряжение для перевязочной. Катишь умела видеть за короткой просьбой длинный хвост последствий, появилось у нее такое умение.

Меня провели знакомым ходом, мимо караульных и лакеев. В этих коридорах я каждый раз чувствовал себя человеком не из своего ряда. Саламандру при дворе называли по-разному, и я предпочитал не спрашивать, какие слова выбирают за моей спиной.

Екатерина Павловна приняла меня в малом кабинете. Слуга поставил чай и вышел. Она указала на кресло у стола.

— Вы просили утренний час, требует спешки?

Я сел, вынул лист и положил его перед собой так, чтобы она видела три строки.

— Три дела, ваше высочество. Фигнер, доктор Беверлей и распоряжение для врача при перевязочной службе.

Она взяла кулибинскую ручку.

— Начните с Фигнера.

— Мы говорили, что Александр Самойлович останется при армии до марта, а потом вернется. Мне нужно знать, где он сейчас. Если его уже отпустили, прошу направить его ко мне. Если его задержали, нужно понять, по чьему распоряжению и на какой срок.

Екатерина записала. Интересно, это новая привычка?

— В конце марта его должны были отпустить, — сказала она. — Если распоряжение не изменили, он уже в пути или скоро будет в столице. Я проверю. Если он задержан при части, мне сообщат причину.

Вторым пунктом был Беверлей. Я заранее решил не просить за него как личную милость. Врач, которого отдают «по знакомству», в поле получит первый отказ от любого старшего чином. Мне нужно было такое его положение, которое позволит Беверлею работать.

— Второй вопрос касается доктора Беверлея, — сказал я. — Если начнется война, мне нужен он при Отряде князя Юсупова.

Екатерина не стала делать вид, что слово «война» здесь излишне. Она посмотрела на мой лист, где рядом с фамилией Беверлея я заранее оставил пустое место для решения.

— Вы хотите забрать у меня врача?

— Нет, ваше высочество. Я прошу заранее определить, как его можно прикомандировать на случай необходимости. Если оставить это на потом, мы потеряем время.

— Вы говорите об Архангельском?

Я посмотрел на Катишь.

— Об Архангельском и о людях князя в столице знают слишком много. Поэтому я прошу не тайного разрешения, а такой формы, при которой врач сможет действовать законно, без споров.

Екатерина отложила ручку и несколько секунд смотрела на меня.

— В семье уже спрашивали об Отряде. Подробности не все знают. Романовы знают достаточно, понимают, что ваши машины не игрушки князя Юсупова.

Эти слова не были угрозой, скорее она назвала положение вещей, которое я и сам должен был признать. Нельзя было возить по лесам тяжелые машины, снаряжать людей, заказывать баллоны и ждать, что двор будет видеть в этом только занятие скучающего богача и известного ювелира.

— Тогда Беверлей тем более нужен в правильной форме, — сказал я. — В поле его должны принять как врача с определенным поручением.

— Через кого вы хотите оформить это поручение?

— Через князя Юсупова. Это удобно для Отряда. Мне нужна бумага, которую не понесут обсуждать по всем кабинетам.

Екатерина снова взяла ручку, теперь она писала дольше.

— Я поговорю. По доктору тоже нужно спросить согласие. Он связан со мной службой, и я не стану отправлять его без учета его мнения.

— Беверлей сам назвал условия, без которых нельзя отвечать за раненых: помощники, полотно, инструменты, повозка для перевозки, чистая вода и право распоряжаться у перевязочного стола. Доктору нужна бумага, по которой у перевязочного места он распоряжается входом, очередностью, чистотой, помощниками. Только у перевязочного места. Он не командует полками, обозом или складом. Он отвечает за раненого, пока тот у него.

Екатерина подняла глаза.

— Вы опасаетесь вмешательства старших чинов?

— Да. У врача не должно уходить время на объяснение, почему грязные сапоги нельзя ставить рядом с чистым полотном.

Она приняла это. И правильно.

— Сразу такую бумагу я не обещаю, — сказала она. — Нужно подобрать слова. Если написать слишком широко, вам создадут новое учреждение на бумаге и начнут требовать отчетов. Если написать слишком узко, полевой начальник не посчитает распоряжение обязательным.

— Мне нужна середина.

— Я поняла.

— Благодарю вас, ваше высочество.

— И не добавляйте Архангельскому новых поводов для разговоров.

— Постараюсь. Полностью убрать их уже не получится.

Она не стала спорить.

Я уже собирался уходить, когда в коридоре послышались быстрые шаги. Лакей у двери ответил кому-то вполголоса, затем отступил и отворил створку.

В кабинет вошел принц Георг Ольденбургский. Я видел его нечасто и каждый раз отмечал в нем немецкую собранность. Невысокий поклон, прямой взгляд, складка у рта.

Я поднялся. Екатерина Павловна осталась у стола.

— Георгий Петрович, я заканчиваю прием, — сказала она. — Если вопрос срочный, говорите.

Он посмотрел на меня. Даже не пытался скрыть, что мое присутствие ему неприятно.

— Ваше высочество, прошу простить вторжение. Я не знал, что у вас здесь господин Саламандра.

Слово «господин» он произнес так, что ставил меня на то место, которое считал уместным: не родственник, не сановник, да и не военный. Можно подумать я претендовал на большее. Ревнует он, кажется.

Я поклонился сообразно этикету.

— Ваше высочество.

Ольденбургский ответил таким же поклоном и обратился к Екатерине.

— Сейчас многие задают лишние вопросы вокруг вас.

Екатерина Павловна приподняла бровь.

— Вы говорите о каких-то слухах?

— О последствиях. Пока это разговоры. При нынешнем положении они легко станут докладами.

Георгий Петрович меня удивил. Он не мог знать о чем мы говорили, но видимо, ему было достаточно самого факта: Саламандра сидит в малом кабинете Екатерины.

Он перевел взгляд на меня.

— Учтите, сейчас всякое дело Саламандры будут читать иначе, чем неделю назад.

Екатерина Павловна положила ладонь на край стола.

— Что произошло?

Ольденбургский задержался с ответом.

— Сперанского взяли под надзор. Его отстранили, бумаги разбирают. Сегодня его увозят из столицы.

Я не пошевелился. Екатерина Павловна поднялась. Я поклонился ей, потом ему. Больше в комнате мне делать было нечего.

У выхода мне подали шубу. Я надел ее, сел в карету. Только после этого я откинулся на спинку и шумно вздохнул.

Эх, Толя, а ведь так неплохо все шло.

Сперанский арестован. И ведь надеялся, что получилось изменить историю. А может не все потеряно? Может смогу его вернуть? Но как?