Глава 13

Из Зимнего я вернулся в поместье, хотя первая мысль была велеть кучеру править к Юсупову.

После разговора с Ольденбургским лишняя поездка к Архангельскому стала бы подарком для недругов. В столице и так хватало людей, готовых связать Саламандру, Юсупова, мастерские и Сперанского в один узел, незачем было помогать им.

Дома я прошел в кабинет через боковой вход.

Я запер кабинет, снял перчатки и вынул из кармана лист, с которым ездил к Екатерине Павловне. Утром на нем стояли три пункта. Теперь под ними моей же рукой в карете была дописана четвертая строка: «Сперанский. Остановить каналы через канцелярию».

Я положил этот лист на стол и взял чистую бумагу для письма Юсупову. Писать следовало коротко, князю нужны факты.

«Князь, Михаила Михайловича взяли под надзор и удаляют из столицы. Прошу немедленно остановить новые обращения через людей его канцелярии. Все западные хозяйственные дела перевести на лично преданных людей. Поставки металла проверить…»

Я остановился на середине строки.

Письмо выходило правильным, и именно поэтому его нельзя было отправлять.

Юсупов уже должен был знать. Если еще не знал, его люди принесут весть быстрее, чем мой гонец доскачет до Архангельского. А если письмо перехватят или просто прочтут, я сам покажу им дорожку: Сперанский, Юсупов, металл, Саламандра.

Я перечитал написанное как человек, ищущий слабое место. А оно было в каждой строке. Имя Михаила Михайловича рядом с нашими работами. Западные дела и канцелярия. Даже осторожность выглядела признанием связи.

Я разорвал лист. Клочки бросил в жаровню, которая стояла у камина после утреннего обогрева. Углей хватило. Я подождал, пока бумага почернеет, перевернул пепел каминными щипцами и убедился, что ни одной читаемой строчки не осталось.

Только после этого сел снова.

Да уж. Паранойя, она такая.

На новом листе я составил рабочий распорядок. Писал так, чтобы при случайном взгляде вся запись выглядела скучной. Новых людей из канцелярий не привлекать. В бумагах не указывать прежние рекомендации. Металл проверять через Варвару. Западные склады не расширять до особого разрешения.

Я перечитал и оставил этот лист на столе. Здесь не было Сперанского, Екатерины, Фигнера, Беверлея и Архангельского.

В дверь постучали.

— Войдите.

Вошел Прошка. За последние месяцы он успел измениться так, что я иногда замечал это с опозданием. Держался взросло, работал чисто, распоряжения понимал с первого раза.

Он закрыл за собой дверь и положил на край стола маленький сложенный лист.

— Варвара Павловна велела передать лично. Сказала, ответ письмом не посылать.

— От кого?

Он замялся с ответом. Я развернул записку.

Элен. Она просила принять ее сегодня ближе к сумеркам. Приехать собиралась не обычным выездом. Просила не отвечать письмом и не посылать людей к ее дому.

Я прочел один раз, потом еще раз, уже медленнее. Смысл помещался в нескольких строках. Она уже знала о Сперанском? Конечно, уж кто бы еще узнал, если не она.

Но ведь важное даже не в этом, а в том, что Элен не стала обращаться к отцу. После пожара она держалась семьи, имени, положения. Но теперь-то написала мне.

Она выбрала мой дом.

Я сложил записку и посмотрел на Прошку.

— Передай Варваре устно: я приму. Боковой вход открыть за час до сумерек. Карету во двор не заводить, пусть подадут знак у боковой калитки.

Прошка повторил распоряжение.

— Еще скажи Варваре: никаких записок по этому делу. Если будет новое, пусть передаст через тебя или сама найдет время.

— Понял, Григорий Пантелеевич.

Он поклонился и вышел.

Я остался с запиской в руках. Хранить ее было нельзя. Сжечь сразу, не запомнив каждое слово, тоже было нельзя. Я прочел ее еще раз: время, способ приезда, просьба не отвечать. Потом поднес к углям и дождался, пока от ее почерка тоже не осталось ни одной строчки.

Сжег уже второе письмо. Первое могло навредить делу, второе могло навредить человеку, который пришел ко мне за защитой.

Я вернулся к рабочему листу и дописал последнюю строку без имени: «К сумеркам гостья. Боковой вход. Без записи».

А зачем я это делаю? Боюсь забыть что-то? Или создаю сам себе проблемы. Вот и третья бумажка направилась в угли. Хоть дров не запасай, скоро письмами камин топить буду.

После этого позвал слугу и велел убрать из передней лишних людей, а сам подошел к окну. Дорога к боковой калитке была видна только отчасти. К вечеру там надо будет оставить одного надежного человека и больше никого.

Элен приехала до сумерек.

Экипаж остановился у боковой калитки, за хозяйственным двором, где обычно разгружали уголь. Прошка успел предупредить людей, и во дворе не было лишних. Один человек открыл калитку, принял знак от кучера и ушел к конюшне, не оборачиваясь.

Я вышел сам.

Элен сидела в карете, пока я не подошел. Потом подняла голову, и я увидел на ее лице усталость. На ней была темная накидка без украшений. Рядом ждала женщина в простом платке. Элен сказала ей остаться в карете и ждать.

Я подал руку. Она задержала пальцы в моей ладони на мгновение дольше, чем требовалось.

Я провел ее через боковой коридор в кабинет. На столе стояли свечи, листы и закрытая шкатулка для бумаг.

Элен сама сняла накидку. Руки у нее были холодные. Я заметил это, когда взял ткань, чтобы положить на спинку кресла. Она сначала обошла взглядом комнату, окно, дверь, высокий шкаф у стены. Такое ощущение, будто она проверяла пространство.

— Ты сжег мою записку? — спросила она.

О как. Не один я с паранойей.

— Да.

— Хорошо.

После этого она села. Я сел сбоку. Кажется она подбирает слова, видать не хочет начинать с просьбы.

— Сперанского увезут. — Сказала она. — Сначала в Нижний.

Она опустила глаза. В ее лице было больше горечи, чем страха.

— Я думала, он устоит дольше.

Элен устало провела пальцами по краю перчатки.

— Я боюсь не только за себя, Григорий. Кто-то принесет письма, кто-то вспомнит разговор, кто-то скажет, что был обманут.

Министерство полиции и Особенная канцелярия сможет добыть и не такое, эти на многое способны. А с учетом того, сколько врагов нажил Сперанский, там и нейтральные лица могут невольно подкинуть дровишек.

— Я разберусь со всем тем, что может связать тебя с моими делами, — сказал я.

— Я не хочу втягивать тебя во все это.

Я посмотрел на нее и позволил себе сказать то что думаю.

— Ты уже пришла ко мне. Я рад этому больше, чем могу сейчас показать. И я не отпущу тебя обратно без защиты.

Она подняла глаза.

— Защиты от чего? От чужих доносов? От людей, которые придут читать письма? От собственного имени?

— Первые дни будут самыми опасными. Потом все начнут понимать, куда дует ветер, кто кого сдает и кого трогать нельзя. Сейчас будут хватать всё, что лежит.

Она чуть наклонилась вперед.

— Что ты предлагаешь?

— Переехать сюда. На время.

Она не ответила. Дом, слуги, счета, письма, имя, свой круг — все это было частью ее власти над собственной жизнью.

— Я не могу просто скрыться у тебя, — сказала она тише. — Это унизит меня еще и тебя поставит под удар.

— Ты не скроешься. Скажем так, уедешь по здоровью и усталости. Домом будешь управлять письмами через доверенного человека. Я в поместье жить не останусь. Завтра перееду в ювелирный дом «Саламандра», в город. Здесь будут мои люди.

Она на меня долго посмотрела.

— Ты готов уйти из собственного дома?

— Да.

Элен отвернулась к окну. За стеклом уже темнело. Нелегкий у нее выбор: между плохим и худшим.

— Отец будет оскорблен, — сказала она.

Вот уж о ком я точно не волновался.

— Возможно. Но в прошлый раз ты пошла к нему. Сегодня пришла ко мне. Я не буду делать вид, что это ничего не значит.

Она на мгновение закрыла лицо ладонью и тут же убрала руку.

— Я не хотела выглядеть испуганной.

— Главное, что ты пришла.

Она посмотрела на меня с благодарностью.

Мы говорили дальше уже более предметно. Элен назвала женщину, через которую сможет получать письма из дома. Разговор перетек в деловое русло. Мне хотелось ее успокоить и прижать к себе, но что-то меня останавливало.

Уходя, она задержалась у двери кабинета.

— Если я приеду, назад дороги уже не будет.

— Знаешь, я даже рад отчасти.

Я улыбнулся

— Ты боишься за меня?

Я мог бы осторожно ответить, мог бы спрятаться за какими-то словами, но не стал.

— Да.

Она бросилась мне на шею и крепко обняла. Я прижал ее к себе. Не помню сколько мы так простояли.

Я проводил ее до боковой двери, женщина в платке вышла из кареты, помогла ей сесть.

После отъезда Элен я вернулся в кабинет и некоторое время стоял у стола.

Я распорядился приготовить комнату к завтрашнему вечеру, после открыл шкаф и вынул несколько папок, нужно уничтожить лишнее. Есть вещи, которые повредят Сперанскому.

На стол я положил черновики по западным складам, заметки о поставщиках металла, старые списки людей из канцелярских кругов. Сверху легли бумаги, где рядом, в разных местах одного листа, встречались Саламандра, Юсупов, окружение Сперанского.

Я не собирался жечь все подряд. Часть записей я переписал в хозяйственную тетрадь.

Третью часть я решил спрятать. Эти листы могли понадобиться через месяц или два. Я не мог сжечь расчеты по клапанам, схемы, перечень деталей для западных точек и несколько пометок о людях, которых еще предстояло проверить. В доме их оставлять нельзя. Везти в «Саламандру» еще хуже.

Полигон лучше подходил. У старых мишеней часто копали, меняли подпорки, ставили щиты, сжигали испорченные доски. После весенних испытаний никто не удивится свежей земле у земляного упора. Благо, больше полигон не использовался, Отряд на днях отбудет в Архангельское.

Я позвал Прошку.

Он пришел в рабочем кафтане, с засученными рукавами, будто я оторвал его от стола в мастерской. Я указал на маленький ящик у шкафа.

— Нужен этот ящик, просмоленный холст и лопата. Пойдем к третьей мишени.

— У старого упора? — уточнил он.

— Да.

Пока он собирал нужное, я дописал последние строки в хозяйственную тетрадь. Потом сложил бумаги для хранения в холст, перевязал шнуром и положил на дно ящика. Сверху добавил пару старых счетов, испорченную медную пластину и кусок сломанной пружины. Если когда-нибудь ящик откроют не мои люди, пусть сначала увидят мастерскую рухлядь.

Мы вышли, когда в передней убрали свет. Во дворе было сыро. Я шел по старой дорожке к полигону и думал о комнате, которую завтра приготовят для Элен. Наверное, нужно будет усилить охрану, попросить Толстого.

У третьей мишени Прошка поставил лопату на землю и сразу взялся за дерн. Под моим руководством, он снял верхний слой, уложил травой вниз на старую доску, затем выкопал узкую яму у самого упора. Я низко держал фонарь и полой плаща закрывал свет.

Я опустил ящик сам. Он засыпал землю слоями, притоптал плоской стороной лопаты, вернул дерн и поставил сверху старую доску от щита. Потом отошел на несколько шагов, посмотрел со стороны и переставил доску чуть ближе к мишени.

И все же вырос Ученик. Даже не спрашивал, что в ящике. Он сделал работу так, как мастер делает хорошую посадку камня: точно и аккуратно.

— Возвращайся. И… спасибо тебе, Прохор.

Парень впервые не знал как реагировать. Он судорожно вздохнул.

— Я всегда буду верен тебе, Учитель.

Он взял инструмент и не оглядываясь пошел к мастерским.

Я остался у земляного упора. Кажется, сегодня я окончательно простился с Учеником.

Я посмотрел на доску у мишени, проверил край дерна носком сапога и только после этого отошел.

К дому возвращаться не хотелось. Я сделал все, что мог сделать руками за один вечер: сжег, переписал, спрятал, распорядился.

Михаил Михайлович от этого не становился свободнее ни на шаг.

Я пошел вдоль края полигона, туда, где начинался подлесок. Свет выхватывал мокрую землю, следы от дневных работ, темные обрубки старых стоек. От кострища пахло мокрой золой.

В подлеске было тихо. Я остановился у первых деревьев, поставил фонарь на пень и прислушался. Где-то у конюшни скрипнула дверь, и сразу стихло. Хорошее место.

Я мог закрывать следы вокруг Саламандры, защищать Элен, сохранять Беверлея для Отряда. В этом мире мне часто помогало старое ремесленное упрямство: если не получается прямо, ищи другой угол; если камень не держится, меняй посадку; если металл лопнул, смотри излом.

Со Сперанским так не выходило.

Он был человеком, который раздражал всех. Он мог быть холоден, неудобен, чрезмерно уверен в силе порядка. Но перед войной России нужны именно такие люди. Нужны не только храбрые генералы и богатые князья, нужны те, кто умеет в одной парадигме, в едином деле использовать хлеб, дорогу, налог, приказ, склад и армию.

Я мог придумать новый клапан, мог научить людей стрелять. Мог построить машину, которая летом пойдет быстрее обычной повозки. Но я не мог заставить государство работать. Сперанский хотя бы понимал, где у государства суставы и где его ломает при движении.

Я пытался предупредить, просил действовать осторожно, возможно даже, ему сказали. Возможно, он услышал и не поверил. Возможно, поверил, но уже не мог ничего поделать.

Теперь надо было решить другое: можно ли сделать хоть что-нибудь после того, как Государь уже позволил его удалить из столицы.

Юсупов мог прикрыть деньгами, он мог узнать подробности раньше других. Но просьба за Сперанского от Юсупова станет ухудшением его положения. Князь слишком заметен, и всякая его защита только на руку врагам Сперанского.

Екатерина Павловна могла помочь в моих делах, но Сперанский для нее не был человеком, за которого она пойдет против Романовых. Если я попрошу ее об этом, то испорчу то немногое, что она еще готова сделать.

Я поднял фонарь и пошел дальше, вдоль темной полосы деревьев. Сапог попал в талую воду, холод прошел через кожу. Я выругался про себя и остановился. Хорошо. Хоть что-то было простым: попал в воду, вынь ногу и обойди. В политике лужи не видно до тех пор, пока уже не сидишь по колено.

Оставались Мария Федоровна и Александр.

А ведь Сперанский на балу был в окружении Вдовствующей императрицы. Я тогда отметил это, но теперь я уже не был уверен, что это плюс. Она могла не участвовать в его падении, при этом могла считать его опасным. Могла просто не встать между сыном и теми, кто давно хотел убрать реформатора. Я не знал.

Тогда оставался Государь.

С этой мыслью я встал нахмурившись. Если просить за Сперанского, в конце концов придется идти к Александру или хотя бы искать путь к нему. А ведь это тот человек, который позволил увезти Михаила Михайловича.

Что я скажу? Что Государь ошибся? Что перед войной нельзя выбрасывать человека с головой государственного масштаба? Что старый ювелир из будущего знает цену таким людям лучше, чем весь двор? Внутри себя я мог спорить сколько угодно. Но ведь снаружи я оставался Григорием Пантелеевичем: нужным мастером, человеком Екатерины и Юсупова, владельцем «Саламандры», создателем машин. Полезным, пока приношу пользу, опасным, если полезу туда, где меня не ждут.

Если я промолчу, то сохраню то, что уже держу. Элен будет под моей крышей, Варвара перепишет опасные цепочки, Беверлей получит шанс на службу. Отряд доживет до лета. Если вмешаюсь, могу не вытащить Сперанского и погубить людей, которые доверились мне.

Я вернулся к краю полигона и снова увидел третью мишень. Там, под доской, лежал маленький ящик. Я сумел спрятать листы от чужих глаз, сумел убрать пепел, закрыть дерн, придумать объяснение. Все мои умения работали там, где есть металл, бумага, земля, люди.

С царской волей они не работали.

Я поднял фонарь, посмотрел в сторону дома и не двинулся с места. Впервые за долгое время я спросил себя, что может обычный ювелир, когда решение уже принял Государь.