Глава 16

Добравшись до места затемно, я застал над водой серую предутреннюю муть. Рабочие таскали настилы к сходням, двое караульных из Отряда грели руки над костерком у складского сарая. Кучера вполголоса ругались, плотники подгоняли брусья, мастеровые несли номерные ящики с такой бережностью, будто таскали бархатные поддоны с бриллиантами. Вот только внутри покоились клапаны, прокладки, редукторы, баллоны и прочие нужные вещи.

Семнадцать «Аврор» стояли на берегу. Да, было готово тридцать, до заветных ста почти добрались, но они были в Твери. Из имеющихся тридцати машин отобрали только самые проверенные, остальные отправили на доработку. Если в теплом дворе мастерской они воспринимались как хитроумное железо, то здесь машины превратились в обыкновенный военный груз. Четыре штуки уже укрыли у сходней, еще три подготовили для тяжелых подвод. Остальные пока ютились ближе к складу — плотники как раз усиливали сходни, прикидывая, выдержит ли борт баржи такую тяжесть без перекоса.

Иван крутился возле первой партии. Заметив мой вопросительный взгляд, Иван кивнул в сторону сарая, там переминались чиновник и старший перевозки, эдакий бородач в засаленном тулупе. Я двинулся проверять груз.

Пронумерованные машины шли в комплекте с двумя ящиками. В инструментальном брякали ключи, малый набор для клапанов, запасные винты, медная проволока, иглы для прочистки и прочие детали. В расходном лежали прокладки, сухие пробки, смазка и тряпье. Плюс штатный насос к каждой машине. Парочку запасных насосов я велел накинуть сверху на всю партию.

Баллоны сгрузили в стороне, уложили под отдельный караул, переложив войлоком и снабдив кожаными бирками. Рядом находились длинные оружейные ящики, щедро залитые сургучом с оттиском «Саламандры».

Ко мне подошел чиновник, мужчина лет сорока, в мундире и сапогах. На лице читалась тоскливая уверенность.

— Григорий Пантелеевич? Коллежский асессор Лужин, от военного ведомства при перевозке опытных машин.

— Что не так?

Лужин развернул лист.

— Есть соображение пустить четвертую и шестую своим ходом. Дорога сухая. Освободим две подводы под ящики и оружейный груз.

Старший перевозки, Карп Савельев, подался вперед:

— Лошади тоже наперечет, ваше благородие. Железная повозка сама ходит, а я под нее пару добрых упряжек ставь.

Я посмотрел на Карпа, затем перевел взгляд на Лужина.

— Сколько выгадаете по времени?

— Полдня, — оживился асессор. С цифрами ему было явно комфортнее.

— Замечательно. А если по пути полетит клапан, придется править крепление и ждать мастера?

Он замялся. Стянув перчатку, я прикоснулся к баллонному гнезду. Нужно сбить их канцелярский раж.

— У каждого механизма есть свой предел прочности, — произнес я, мысленно подбирая местный аналог слову «ресурс». — Каждая лишняя верста вытрясает душу из осей и креплений. Здесь у нас под рукой мастера и инструменты. Встрянете в чистом поле — будете вдали от мастеров. Эти ваши полдня копеечной выгоды обернутся неделей.

Асессор кашлянул, косясь на «Аврору».

— Предписание требует скорой отправки.

— Доставки в исправности, — поправил я. — Готов поставить свою подпись под этим пунктом.

Карп хмыкнул в бороду:

— Выходит, своим ходом ни-ни?

— До Кронштадта тащим баржами. В море речная посудина не сунется, перегрузимся на транспорты. До Риги по морю, дальше по Двине, насколько позволит течение. Машины должны добраться до армии целыми.

Водя пальцем по строчкам, Лужин нахмурился:

— В таком случае старшему партии необходимы полномочия менять маршрут. Иначе встанут при первой поломке и будут ждать приказа сверху.

— Именно этого я и добиваюсь.

— С обязательным рапортом?

— Разумеется. Старший принимает решение исходя из обстановки. А не потому, что ему вожжа под хвост попала.

Лужин задумался. Взгляд его изменился, диковинные повозки наконец-то превратились в груз, за порчу которого спросят.

— Внесу это в порядок перевозки.

— И еще одно. Оружейные ящики идут отдельной строкой.

— Оружие под чьей охраной?

Я ткнул тростью в сторону двух бойцов Отряда:

— До передачи военным — под моей. После — под расписку. Кто сорвет пломбу без старшего, будет иметь бледный вид перед военным ведомством. И передо мной. Причем первый вариант предпочтительнее для виновного.

Лужин позволил себе скупую усмешку.

— Умеете убеждать, Григорий Пантелеевич.

На этом торги закончились. Асессор ушел к столу скрипеть пером, Карп Савельев побрел проверять настил.

Вот она, сила бюрократии. Лишний человек от государства, а выслужиться хочет, чувствует «власть». Так и хочется тросточкой по макушке погладить.

Шестую «Аврору» покатили к сходням, предварительно сняв передний кожух. Двое плотников уперлись в брус, четверо рабочих навалились на колеса. Иван зашел сбоку, сжимая в руке деревянный клин. Я шагнул вперед, отбрасывая концом трости случайную щепку из-под левого колеса. Крошечная деревяшка может наделать больших бед, попади она под обод в неудачный момент.

— Ровнее бери! — рявкнул старший, направляя ось. — Правое не жми к краю!

Люди выровняли ход. Машина нехотя поползла по доскам.

— Стой! Клин!

Иван вставил клин и рабочий вбил парой глухих ударов. Проверил второй, мазнул ладонью по ремню и ткнул пальцем туда, где требовалось подложить войлок. Разговоры он не жаловал, предпочитая общаться жестами. Ваня все же хорош, все меньше пользуется тростью, но насколько я знаю от Беверлея, без нее он точно не сможет жить всю оставшуюся жизнь.

Осматривая узлы, я заставил перетянуть один из ремней. Угол мне не понравился. Протрется кожа на первом же ухабе — и лентяй, что криво его закрепил окажется крайним.

Ближе к полудню суета на пристани улеглась. Одни таскали солому, другие приколачивали бирки, оружейные ящики заперли в фургоне под присмотром унтер-офицера. Номера я велел дублировать крупно — на коже, дереве, в ведомостях. Чернила размокнут, бумага сгниет, но три разных следа разом не уничтожить.

Отойдя на край настила, я оперся на трость. На барже крепили седьмую машину. Еще десять дожидались своей очереди.

Моя зона ответственности, по сути, на этом заканчивалась. Дальше в дело вступала логистика. Любая недокрученная гайка или скрытая трещина теперь отправлялась в путь вместе с нами. Оставалось надеяться, что запас прочности, заложенный в эти железки, выдержит столкновение с действительностью.

Возле меня соорудили подобие стола у складского сарая. Пара козел, нетесаная доска поверх, кусок ткани сверху. На эту шаткую конструкцию я выставил тяжелую шкатулку с железными углами, место выбрал поодаль от сходней. В этом месте орущие грузчики не сносили бумаги локтями, да и господа чиновники наблюдали только скучную хозяйственную рутину.

Пока на баржи заводили очередные машины, а у фургонов шла перекличка баллонов и оружейных ящиков, я дожидался Варвару. Она появилась довольно быстро, сама спрыгнула с подножки экипажа, цепко оглядела грязную пристань и наших караульных. Одернув полу одежды, девушка направилась ко мне.

— Хорошее место для бесед, Григорий Пантелеевич, — произнесла она, останавливаясь у стола. — В такой грязи никому и в голову не придет, что здесь передают состояние.

— Ага, среди досок и конского навоза, — я хмыкнул, — лучшей ширмы не сыскать.

Стянув перчатки, Варвара молча бросила их на стол. Она посмотрела в сторону кареты. Оттуда выглядывала Катенька, ее дочь. А малышка вымахала, повзрослела. Заметив мой взгляд, она юркнула внутрь салона. Я отвернулся дабы не смущать девчонку.

Притянув к себе шкатулку, я откинул крышку. Внутри покоились три печати: массивная хозяйская от «Саламандры», малая для поточных расписок и отдельная для личной переписки. Ниже лежали ключи, стопка доверенностей, и самое главное — закрытая тетрадь расходов Отряда вместе с пухлой папкой имен членов самого Отряда и всех его покровителей.

— Принимайте хозяйство, — я сдвинул шкатулку к ней. — Пока я болтаюсь при армии, «Саламандра» должна работать как часы. Двор должен слепнуть от бриллиантов, поставщики — исправно получать ассигнации, а наши люди — жалованье.

Варвара подцепила пальцами тяжелую печать, взвесила ее и опустила на стол.

— Витрина?

— Драгоценности, оправы, оптика, кабинетные редкости. Пусть столичные снобы спускают деньги на красивые безделушки, ни черта не смысля в их реальной стоимости.

— А изнанка?

— Денежный мотор Отряда. Доходы с бриллиантов пойдут на врачей, подводы, насосы, штуцеры и поддержку семей ушедших с нами парней.

— Какой предел самостоятельных трат?

Я пододвинул ей лист доверенности:

— Я вам доверяю, решаете сами.

Переложив бумагу влево, она тяжко вздохнула. Знала, что провожает на войну, да все пытается держать себя в руках.

Я выудил из стопки листок.

— Докторам, семьям пропавших, курьерам от Толстого. Здесь список. Скажут «Северная проба» — отстегиваете по второй мере. Услышите «Красный сургуч» — тормозите выплату и срочно дергаете Прошку.

— Последнее слово по технике за Прошкой?

— Именно. Завернет деталь — денег не давать до полной проверки. Мальчишка зелен, зато глаз у него алмаз.

В ход пошла вторая папка.

— Красные отметки: улыбаемся, денег вперед не берем, конкретных сроков избегаем. Синие: обслуживаем через парадные залы. Черные: контакт через Бориса Николаевича. Завалятся люди от полиции, военные или хлыщи с дворцовой запиской без узнаваемого почерка — жалуетесь на занятость мастеров, посылаете мальчишку к Юсуповым и намертво перекрываете задний двор.

— А если надавят сверху? В обход Юсуповых?

— Выкручивайтесь хозяйственными отговорками. Мастер в запое, ключ у огранщика, нужный сапфир застрял на границе. Вы женщина, вам простят упрямство и капризы. Главное — сберечь людей.

Варвара посмотрела на меня долгим взглядом.

— Алексей Кириллович и я будем молиться за вас, Григорий Пантелеевич.

Я грустно улыбнулся, заметив как у нее увлажнились глаза.

Последней я положил на стол пухлую тетрадь с резервными суммами и списками.

— Это называется «страховой фонд». Жена мужика, который ушел с нами, не должна унижаться в приемной, выклянчивая копейки. Оторвало мастеру пальцы на станке — дом берет его на содержание. Кто-то сгинул без вести — сначала выдаете деньги семье, потом уже проводите расследования.

Варвара медленно перелистнула страницу, стряхнув с ресниц непрошенную влагу.

— Все сделаю в лучшем виде, Григорий Пантелеевич.

Я выложил заранее заготовленный документ.

— Ваши полномочия прописаны здесь.

Вчитавшись в строки, она размашисто расписалась. Я щедро капнул сургучом и вдавил малую печать. На застывающем красном круге изогнулась саламандра.

Варвара сгрузила тетради, ключи и печати в сумку. Кожаные ремешки натянулись под тяжестью.

Тепло распрощавшись с Варварой, я побрел обратно к баржам.

У подвод меня выловил Прошка. Грузчики с матерком перетаскивали ящики с насосами. Мешаться под ногами пацан не стал, терпеливо дождался, пока я отпущу старшего перевозки, сдернул картуз, сунул его подмышку и подошел. В промасленной куртке, со свежей полосой копоти на рукаве и зажатой в руке тетрадью, мелкий выглядел собранным.

— Григорий Пантелеевич, прошу приписать меня к первой партии.

О как. И никаких тебе «возьмите Христа ради». Человек пришел решать дело. А взгляд какой серьезный. Губы в ниточку сжал, знает, что снова получит отказ.

— Кто остался на хозяйстве?

— В «Саламандре» хватает мастеров.

Я намеренно сменил тему, расспрашивая его о том как и кто в «Саламандре» делает свою работу. Слушая этот рапорт, я в очередной раз поймал себя на мысли, что из пацана выйдет толк. В нем не было той божьей искры, которая позволяет гениям схватывать все на лету. Его талант заключался в другом: Прошка умел сидеть над одной деталью до темноты и скрупулезно записывать скучные цифры. Он брал свое чугунной упертостью. Такие люди спустя годы держат на своих плечах все производство.

— Сгожусь я в походе, — упрямо гнул свое Прошка. — Я на слух чую, когда насос берет воздух с грязью. Если какой-нибудь упертый мастер начнет спорить по клапанам, я докажу ошибку по своим записям. При армии вам такие руки понадобятся.

— Понадобятся, — согласился я, сдерживая улыбку. — Именно поэтому ехать тебе никуда не нужно.

Держать удар он уже научился.

— Считаете, сопляк еще?

Эх, Прошка, Прошка.

— Пошли-ка отойдем.

Я увлек его в сторону от фургона, где грохот погрузки слегка перекрывался плеском волн. Вокруг таскали ящики и матерились.

— Слушай внимательно. В мое отсутствие ты остаешься старшим смотрителем механической части при петербургских мастерских. Варвара Андреевна заведует деньгами. А ты отвечаешь за приемку. Без твоей закорючки ни одно украшение или механизм не выйдут за стены ювелирного дома.

Прошка усиленно переваривал свалившуюся на него ответственность. Он молчал секунд десять.

— Григорий Пантелеевич, но как же…

Я все же не сдержал улыбку. Бывший ученик поджимал губы, боясь сдержать чувства.

Прошка машинально посмотрел на свои руки. В кожу намертво въелось машинное масло. Такими руками в петербургских салонах не машут.

— То есть, у меня есть право застопорить всю работу?

И все же я не ошибся. Он думает не о том, что будет командовать людьми, а об ответственности перед делом.

— У тебя есть обязанность его застопорить.

Из внутреннего кармана сюртука я извлек сложенный вчетверо лист. Варвара подготовила его загодя, я успел поставить подпись и припечатать саламандрой.

— Изучай. Приемка деталей. Контроль. Разбор поломок. В последней строке — твое право на запрет в выдаче заказа в случае сомнений по технической части.

Вытерев руки о куртку, Прошка бережно принял документ. Вчитался в строчки, пошевелив губами на сложных канцелярских оборотах. Варвара научила его неплохо читать. Дойдя до подписи, он поднял взгляд:

— Вы это до моего подхода приготовили. Знали, что буду проситься в обоз?

— Знал.

— И почему сразу не осадили?

— Хотел послушать твои аргументы.

На лице пацана отразилась сложная внутренняя борьба. Он рвался в поход, к первой партии, туда, где как он думает «романтика». А вместо этого получил пыльную должность, где каждый день придется грызться со взрослыми мужиками, ловить их на халтуре, еще и собирать косые взгляды спиной.

Я отстегнул с пояса увесистую связку ключей.

— Лови. Этот от железного ящика в подвале дома. Этот от лабораторного ящика, остальные у Варвары и караула. К чертежам без нужды не суйся.

Ключи он принял.

— Кого оставить при себе? — спросил Прошка.

Тон изменился, передо мной был мастер.

Я вкратце обрисовал его положение в структуре ювелирного дома. По сути он был мной в технической части. Он знал мою точку зрения на внешний вид заказов, поэтому я ему доверял.

Прошка спрятал назначение за пазуху. Обиду он так до конца и не проглотил, и это наверное правильно.

— Действуй.

Прошка, расправив плечи, отошел от меня. Какая-то внутренняя гордость за парня переполняла меня. Очень позабытое и приятное чувство.

Я двинулся к сходням. Руки так и чесались остаться, влезть к бывшему ученику с советами, проконтролировать. Пришлось буквально бить себя по рукам и идти к воде. Дал власть — дай и набить первые шишки.

Возле воды кипела работа над первой партией. На палубу баржи втащили еще три «Авроры», заклинив колеса и натянув сверху тканью. Складирование ящиков с насосами и инструментом шло ближе к середине судна. Иван хмурой тенью нависал над оружейной подводой: сверял печати, пересчитывал охрану и молча тыкал растерянного приказчика пальцем в нужную строку ведомости.

Стоило мне забрать исписанную бумагу, как сзади окликнули:

— Григорий!

Сквозь портовую суету пробиралась Элен, прямо от остановившейся кареты. Запыхавшаяся служанка едва поспевала следом. Грузчики расступались перед столичной дамой. Заметив меня среди нагромождения бочек и канатов, она ускорила шаг. Подол платья зацепился за какую-то щепу, Элен зло рванула ткань и пошла дальше.

Я пошел навстречу. Она меня удивила, просто бросилась мне на шею. Вцепилась в лацканы сюртука, уткнулась лицом в плечо. Ее колотила крупная дрожь. Вот так, Толя, на кой-нужны этикет, когда тобой так дорожат?

— Всю дорогу уговаривала себя не раскисать, — сдавленно произнесла Элен. — В карете терпела, держалась. А сунулась сюда… ружья, солдаты, эти твои железяки. Дошло наконец. Ты ведь правда едешь на бойню.

Покрепче прижав ее к себе, я огляделся. Рабочие тянули канат, лодочник орал благим матом. Мужики деликатно делали вид, что им нет никакого дела до обнимающейся парочки.

— Нормально все будет, — хрипловато ответил я. — Иван со мной. Граф Толстой. Фигнер присоединится чуть позже. Да и Отряд — отборные волкодавы.

— Убивают и с хорошей охраной, — отрезала она, поднимая голову.

Глаза красные от недосыпа.

— Обещай только одно. Держи свой гонор на привязи. Ты же вечно лезешь в самое пекло сам, вместо того чтобы отправить кого.

Отшучиваться не было смысла.

— Постараюсь. Ради тебя — постараюсь.

Элен судорожно выдохнула, снова ткнувшись мне лбом в грудь. А потом перешла на деловой тон — так ей было проще бороться с истерикой.

— В случае ранения Иван немедленно пишет Варваре. Беверлей держит при тебе личную сумку с лекарствами и инструментами. Зная тебя, категорически запрещаю раздавать запасы страждущим. Если пропадешь больше чем на две недели — Варвара поднимет нужных людей. Список адресов я ей дала.

— Ночь даром не прошла, да?

— Делала, что могла, — она сжала мои руки. Пальцы мелко тряслись, и Элен бесилась из-за этой слабости. — Григорий… Молельщица из меня никудышная. Так что скажу как есть: просто выживи. Калекой, банкротом, с дурной славой — мне плевать. Живым. Просто живым.

— Выживу.

Я коснулся ее щеки.

Подошел Иван. Оценив обстановку, встал в паре шагов и тактично кашлянул. Ткнул загрубевшим пальцем в графу с охраной баллонов. Я черканул авторучкой.

Элен обернулась к нему:

— Иван, головой за него отвечаешь.

Сдернув шапку, тот щербато улыбнулся и поклонился.

Отведенное нам время истекало и Элен понимала это. Резко подавшись вперед, она горячо и отчаянно впилась мне в губы — при всей честной компании. И тут же отшатнулась, испугавшись собственного порыва.

— Выживи, — выдохнула она.

Коснувшись губами ее перчатки, я проводил Элен взглядом до кареты.

Возле второй подводы обнаружился граф Толстой. В руках он вертел сложенный вчетверо листок.

Чуть поодаль, в тени складской стены, обнаружилась еще одна неприметная карета. За неплотно задернутой шторкой угадывался женский силуэт. Выйти к графу на глазах у всего порта человек, сидящий там не решился, но и отделаться запиской не смог. Аннушка? Скорее всего. Сегодня весь Петербург нас провожает что ли?

Заметив экипаж, Толстой стянул шляпу и отвесил бережный и церемонный поклон. За стеклом мелькнул белый платочек. Граф вернул шляпу на место. Лицо его разгладилось.

— Можно и в путь, — спокойно констатировал он.

— Григорий Пантелеевич, народ ждет, — пробасил подошедший старший перевозки.

Окинув взглядом пристань, я вздохнул.

— Отчаливаем. Первую партию — на воду.

Лодочники дружно налегли. Заскрипели сходни, рабочие выбрали канат, и баржа тяжело оторвалась от берега.

Прощания закончились. Впереди маячила аудиенция у Сперанского. Да, я получил Государево добро на создание службы связи и снабжения — это отлично. И Михаила Михайловиче, нехотя, но все же вписали в эту структуру. Государь даже согласился подумать над тем, чтобы создать компанию во главе со Сперанским. Осталось только встретиться с самим Сперанским, но это уже по пути. А сейчас — вперед, на запад.