Глава 17

Укрытые плотной тканью, три «Авроры» уже покоились на палубе первой баржи. Рабочие намертво притянули машины к бортовым стойкам.

В Кронштадте дул шквалистый ветер. «Авроры» и часть мастеровых ящиков уходили морем к Риге. Водный путь к Риге сменится руслом Двины, пока река позволяет осадку, дальше — скрипучие подводы по бездорожью. Моя задача — обогнать баржи, добраться до западной линии, проверить, а при необходимости выбить склады и ремонтный двор. Преодолев на барже небольшой промежуток пути, я высадился на ближайшем причале, где меня поджидала карета. Толстой получил инструкции и хмуро провожал меня. Ему не нравилась идея того, что я поеду не под его надзором, но он понимал, что мои доводы тоже существенны.

Я уселся в карету. Напротив устроился Иван. Компанию нам составляли двое охранников, дорожный сундук с документами и малый ящик образцов, числящийся в описи как «Медные и кожаные части для казенных экипажей». Радовало, что никто не проронил ни единого лишнего слова. Первая же застава наглядно доказала гениальность бюрократии. Чем мудренее составлена бумага, тем надежнее она отбивает желание лезть под крышку.

На следующей почтовой станции нас ждал смотритель с остывшей чашкой чая в руке и физиономией великомученика.

— Свежих лошадей, — я брякнул подорожную на стол.

— Кому ж их нынче не надобно, ваше благородие? — отозвался он со скорбью. — Курьер перед вами забрал четверку. Купец третью пару выторговал. Под рекрутскую команду две зоставлены. В стойлах одни клячи, грех на таких барина трясти.

— Государеву подорожную грех держать на лавке.

Смотритель шумно отхлебнул чай и принялся изучать документ. Читал он вдумчиво, отдавая дань уважения каждому вензелю. За его спиной румяная девка волокла самовар. У окна посапывал купец с сизым носом, а на лавке дрых военный курьер, подложив под щеку сумку.

— Пару дам через час, — вынес вердикт станционный начальник. — Четверку — часа через два. Добрую четверку — только к вечеру.

Иван вышел во двор. Буквально через пару минут дверь распахнулась. Вместе с конюхом и мальчишкой, сгибающимся под тяжестью сбруи, на пороге вырос мой помощник. Звонко шлепнув на стол перед смотрителем дощечку с номером упряжи, Иван отступил к стене.

Начальник перевел взгляд с дощечки на конюха.

— Что ж ты, Федот, язык проглотил? — рявкнул он совершенно другим тоном. — Закладывай серых! Господа по казенной надобности.

Купец у окна приоткрыл один глаз, проводил Ивана взглядом и сипло выдал:

— Ваш-то, гляжу, хваткий. У такого и мышь в амбаре строем ходить будет.

Я усмехнулся. Ваня такой, да.

Спустя четверть часа карета уже тряслась по тракту. Первые версты позволили свериться с дорожной ведомостью.

Ямщик, безусый парень с хитрющими глазами, божился, что знает срезку. Дескать, барину экономия времени, лошадкам отдых для ног, а он перед Господом чист. Старый циник внутри меня почему-то дал слабину, поверив ему, хотя давно пора бы вылечиться от этой наивности.

Уже через полчаса экипаж застрял посреди жидкой грязи около какой-то мельницы.

— И это твоя прямая дорога? — я постучал саламандрой на трости по деревянной стенке кареты.

— Самая что ни на есть, ваше благородие! — радостно отозвался возница. — Тут только овса у кума перехватить. Лошадкам подмога, нам же ехать.

Из дверей мельницы как раз вывалился упомянутый кум, волоча на плече туго набитый мешок. Физиономии у обоих светились, впору было прослезиться от их заботы о государевой службе.

Иван тяжело спустился с подножки. Подойдя к мельнику, он молча ухватил мешок за горловину и аккуратно поставил его обратно за порог. Немая сцена заставила меня улыбнуться. Огромный богатырь Ваня и два низеньких родственника выглядели контрастно. Ни ямщик, ни кум возражать не рискнули.

— Видать, бес попутал, ошибся поворотом, ваше благородие, — тут же затараторил парень. — Дорога-то правее берет. Мигом выведу!

— Выводи. А кум пусть овес побережет.

Лишенный исконного права на левый заработок, парень горестно вздохнул. Тем не менее через час мы действительно выкатились на нормальный тракт. Иван меланхолично захрустел сухарем.

Дальше начался сущий ад. Один мост чинили третью неделю из-за обещанного «со дня на день» леса. В другой деревне староста божился об отсутствии лошадей во всей волости, при том что за овином сыто ржали три крепкие пары. Где-то смотритель вымогал еще одну подпись, где-то просил оставить бумагу 'для отчетности.

К вечеру зарядил нудный дождь. Кучер крыл непогоду матом, кутаясь в воротник, охрана мокла на козлах. Удерживая на коленях пухлую папку, я мысленно возвращался к баржам. Сейчас там матросы тянут канаты, лаются с перевозчиками и пересчитывают ящики по цветным меткам.

Двор следующей станции оказался забит под завязку. Под хлипкими навесами жались чужие кибитки. У колодца купеческие приказчики чуть не с кулаками делили ведро с каким-то солдатом. Возле сарая сушила портянки рекрутская партия. Кто-то гоготал, кто-то тупо пялился в лужу. Худощавый мальчишка лет семнадцати гладил станционную клячу по морде, нашептывая ей что-то ласковое. Для него война уже шла полным ходом — выдернули из родной деревни, впихнули в строй и погнали куда-то.

Местный смотритель оказался юрким мужичком с длинным носом.

— Лошадок по подорожной организуем, — затараторил он, едва завидев печать. — Только сперва опись имущества. Что везем-с?

— Бумаги. И принадлежности к казенным экипажам.

— Экипажи обыкновенные-с?

— Казенные.

Уловив недовольство в моем голосе, он свернул «допрос» и скрипнул пером, выводя в книге продиктованное мной. Иван красноречиво поигрывал малым ящиком у двери. Скользнув взглядом по сургучным печатям, смотритель рассудил, что излишнее любопытство нынче чревато.

Пока перекладывали упряжь, дородная хозяйка станции метнула на стол горячую миску, каравай черного хлеба и соленые огурцы.

— Бают, француз-то к нам сунется, — пробасила она, вытирая руки о передник. — Дурное дело. У нас тут и свои-то дороги не всякая скотина выдюжит.

— Путь ему предстоит неблизкий.

— Вот и пущай топает. Чем глубже завязнет, тем больше сапогов оставит в нашей грязи.

Рекруты у входа грохнули со смеху. Смотритель шикнул, пряча усмешку в усы. Хлебая обжигающе горячие щи, я устало поймал себя на мысли, что хозяйка-то права, причем не знает даже насколько.

Ночевать выпало в тесной клетушке с низким потолком. Иван бросил тулуп у порога, охрана разместилась в сенях, мне досталась скрипучая лавка. За дощатой перегородкой выводил рулады купец, во дворе фыркали лошади. Выудив из папки дорожную ведомость, я принялся пересчитывать дни.

Между пунктом «А» и пунктом «Б» стояли станционные начальники, хитроватые ямщики с их кумовьями, сгнившие мосты и падающие с ног лошади. До появления французов было еще далеко, правда местная распутица и человеческий фактор уже испытывали мой план на прочность.

Ямщик поднял нас затемно. Ночной ливень ушел куда-то на восток, кучер осторожно нащупывал дорогу. Охрана на козлах зябко куталась в шинели, а напротив меня покачивался Ваня.

Провинция дышала ожиданием большой крови, причем каждый уезд сходил с ума по-своему. Одни истово крестились на закат, другие спешно прятали тягловую скотину по оврагам. Третьи так яростно поносили Бонапарта, что впору было тут же проверять цены на фураж — патриотизм всегда взвинчивал цены.

Ближе к полудню на станции нарисовался местный помещик. Одет был соответствующе, зеленый сюртук, сабля на боку, пара дворовых за спиной. Он прискакал когда смотритель слезно клялся в отсутствии годных лошадей.

— Европа пала ниц пред корсиканцем от слабости духа! — вещал барин, вышагивая по крыльцу. — Наш мужик иной, землю отдаст, сгорит, зато веру сбережет. Я, случись нужда, сам выставлю людей и весь конный завод отдам!

Пока смотритель благоговейно внимал, наш кучер тоскливо сплевывал в лужу, свежей упряжи так и не предвиделось. Иван исчез за сараем. Спустя минуту он вынырнул оттуда в сопровождении перепуганного конюха, волокущего рослых, лощеных вороных. Явно не из тех, что таскают почтовые телеги. Кажется пора его переквалифицировать в конюшего, уж очень хорошо получается добыча четвероногих.

Высокопарные речи о душе резко оборвались.

— Эт-то племенные! — поперхнулся помещик. — Под проезжих не ставим.

— Едем по государевой подорожной. До следующей станции души ваших вороных никто не требует.

Разумеется, элитных рысаков нам зажали. Впрочем, чудодейственным образом буквально из-под земли выросли крепкие гнедые, еще десять минут назад числившиеся инвалидами. На прощание барин долго тряс мою руку, распинаясь о святой добровольной жертве, на которой зиждется матушка-Россия. Поблагодарив за гнедых, я уже сдержал едкий комментарий.

На следующем перегоне нас поджидал купец Фома Лукич. Заломив шапку, он подошел к карете и доложил, что для господ при казенной надобности у него припасен первосортный корм. За этим великолепием пришлось тащиться к речному амбару. Фома Лукич шагал с видом спасителя отечества.

Запустив руку в мешок, Иван зачерпнул горсть овса, растер между пальцами и сунул мне под нос. Несло затхлостью и сыростью. И это еще вкупе с амбре мышиного помета.

— Прошлогодний? — поинтересовался я.

— Выдержанный-с! — не моргнув глазом парировал торгаш. — Скотина такой берет аж за ушами трещит.

— После такого она покойницей станет.

Купец насупился.

— Время-то военное, ваше благородие. Дорожает все.

— И совесть?

Фома Лукич философски развел руками. Тем временем Иван просто завязал горловину гнилого мешка и отставил его к стене. Проследив за его мозолистыми руками, купец внезапно вспомнил про закрома, где якобы хранился неприкосновенный запас. Обошелся этот «особый случай» втридорога. Лошади получили нормальное зерно.

Размышлять о загадочной русской душе расхотелось. Вся эта мерзость лезла к нам в карету на каждой версте наглыми станционными поборами и хитрыми глазами ямщиков.

В какой-то момент я вдруг задумался о том, что может и не надо предотвращать ту бойню, что развернется, дабы страна очистилась от подобных гнилых душ, но потом сам себя одернул — не ценой жизни русского солдата, не такой жертвой. Есть Сперанский, вот пусть он и прижимает к ногтю это «зверье».

К вечеру привалили на постоялый двор. Местная хозяйка лихо рулила процессом.

— Наворачивайте, господа. На пустое брюхо и француз страшнее кажется.

За соседним неструганым столом горбились два рекрута под присмотром седого унтера. Один мел варево как не в себя, второй тупо пялился в тарелку, кроша корку хлеба.

Унтер перехватил мой взгляд.

— Первой раз из избы. Мамка сухарь в дорогу сунула, так он его третьи сутки за пазухой мнет. Мнит себе — покуда сухарь цел, дом рядышком.

Хозяйка, гремевшая ухватами, скрылась за печью. Вернулась она с чистой тряпицей и шлепнула ее перед унтером.

— Замотай парню гостинец. А этот пусть жрет. От голодухи не доживет до встречи с родной деревней.

Рекрут вскинул глаза, открыл рот, поперхнулся словами и остервенело заработал ложкой.

Здесь же нас нагнал курьер с почтой. Сургуч с вензелем Варвары успокаивал. Писала она рубленым слогом. Маховик крутится. Поставщика С. вышвырнули с подряда за гнилую кожу. Княгиня Н. получила свои серьги с опозданием, зато счета по каменьям закрыты. Деньги на военные расходы переведены, семьям мастеровых выдали аванс. Зарвавшийся приказчик выставлен за дверь.

Я хмыкнул. Варвара взяла вожжи перекрыв кислород недовольным.

Второе послание, от Прошки, пестрело крупными буквами. Он отчитывался за проделанную работу и контроль за качеством. Приписка в конце гласила: «Книгу смотрителя веду исправно. Своих ошибок пока не выявил, чужих нашел четыре».

Сон не шел. За тонкой перегородкой надрывно кашлял рекрут, бормоча во сне что-то жалобное. Во дворе орали конюхи, меняя упряжь курьеру. Мой петербургский механизм работал как часы: финансы под контролем, производство тоже. Дело за малым — добраться до западной линии и подготовить плацдарм.

На рассвете хозяйка всучила нам пухлый сверток с горячими пирогами.

— Деньги возьмите.

— За щи уплачено, — отмахнулась она. — А за пироги с француза стрясете.

Я растерянно посмотрел на нее. А ведь в нас ничего не выдает то, что мы идем на войну. Вот она русская душа, женщины не знают, но чувствуют. Вот как это объяснить?

Иван бережно, словно хрусталь, уложил сверток на сиденье кареты. Я покосился на раскисший двор. Страна вползала в войну вразнобой, каждый тащил свой груз: кто гнилой овес, а кто материнский сухарь за пазухой.

Кучер истово перекрестился, хлестнул гнедых, и мы покатили дальше.

Перед полуднем мы вкатились в уездный город. У почтового двора обещали подать лошадей через час. Стоило выбраться из кареты, чтобы размять затекшие ноги, как до слуха донеслось знакомое имя. У крыльца перешептывались.

— Сперанский, сказывают, здесь, — вещал пухлый чиновник в заношенном мундире. — С самых верхов сковырнули. Уж теперь-то ему все припомнят.

— Под арестом? — деловито уточнил купец.

— Естественно. Ночью из столицы вывезли, бумаги изъяли. Дальше в ссылку погонят.

Почтовый смотритель затравленно покосился на дверь и сбавил тон:

— На запад? Арестанты за столами свободно не рассиживают. При нем люди казенные, бумаги с государевой печатью. Наш городничий перед ним сам шапку мнет. Тут, братцы, дело тоньше.

Иван молча подтянул ремень сумки и двинулся следом за мной. Народ всегда с упоением выдумывает небылицы одна краше другой.

Городничий разбил лагерь в доме при канцелярии. За какие-то полдня этот человек успел до смерти перепугаться и одновременно раздуться от гордости из-за визита бывшего госсекретаря. При виде моего пакета с высочайшей отметкой он сдулся, покрывшись испариной.

— Михаил Михайлович ожидают-с, — залепетал он. — Изволили просить, в случае вашего прибытия, проводить без малейших задержек.

И все же когда нужно государственная машина работает быстро. И арестанта освободили и ко мне на встречу отвезли. Могут, когда хотят.

Сперанский сидел за простым столом. Рядом громоздились дорожный журнал, несколько распечатанных пакетов и стопка листов, покрытых убористым почерком. Дорога выжала из него соки, осунувшееся лицо, въевшаяся в рукава сюртука пыль, растрепанные виски. Но глаза, этот взгляд остался прежними — цепкий и холодный.

— Григорий Пантелеевич. Слух о вашем прибытии уже дошел до меня.

— Слухи и не на такое способны, — я поклонился сообразно этикету. — У крыльца вас уже практически сослали в Сибирь.

— Милосердно, однако. В Петербурге многие предпочли бы обойтись без слова «практически».

Он поднялся навстречу, протягивая руку. Я ответил на крепкое рукопожатие. Он поражает меня. Собственное падение Сперанский расценивал как неудачный контракт, ознакомился, принял к сведению, подшил в папку.

Забрав у меня пакет, он мельком оценил целостность сургуча, взрезал конверт ножом и углубился в чтение. Пробежался глазами раз, затем медленнее — второй. Лист лег на стол. Некоторое время бывший госсекретарь изучал короткую монаршую резолюцию на полях.

Ему сообщили, что арест с него снят, у Государя изменились планы на его счет, оттого и доставили в этот город. Только и сообщили о встрече со мной. Я же ему доставил всю подноготную своего проекта, который одобрен императором.

— К прежней должности меня не допустят, двор недосягаем. Бумаг былой службы касаться запрещено. Взамен поручают хозяйственную и счетную часть особого дела при мастерских «Саламандры». С казенным участием и надзором.

— Именно.

— Это вы выхлопотали мне должность, Григорий Пантелеевич?

И ведь сходу вычленил самое главное и важное. Как можно было такого человека устранить от управления?

— Если Государю был не нужен господин Сперанский, то Саламандре он нужен позарез.

Он усмехнулся.

— Весьма дипломатично. И все же, любая моя ошибка теперь станет доказательством вины.

— Да. Вы правы.

А чего юлить? Он чай не ребенок, пусть понимает, что я совершил и так невозможное.

Он посмотрел на меня в упор. Городничий все еще маячил на пороге, пока Сперанский не вскинул бровь.

— Оставьте нас.

Местный начальник испарился с такой скоростью, будто спасался от чумы.

— Присаживайтесь, — Сперанский указал на стул. — Машины, мастерские, запасные части, врачебные укладки. Снабжение с войсками. Раз император дал добро, значит, его кругозор наконец-то расширился за пределы красивых схем сражений.

— Он начал вникать в скучную рутину, я это называю логистикой.

— Желаете встроить свои машины в армейскую систему снабжения.

— И предотвратить растаскивание техники «по знакомству».

— Почти невыполнимая затея. Первый же генерал попытается прибрать все к своим рукам. Местный интендант запишет сложный механизм как обычную телегу, а ревизоры удавятся, выясняя, почему частники сосут казенный бюджет. Ну и, само собой, поползут слухи.

— Ради обхода этих капканов я и просил назначить вас.

— Вы ведь вытягивали собственный проект, — констатировал он. — А меня прихватили за компанию.

За окном кто-то надрывно орал и матерился, привычная суматоха.

— До недавнего времени я служил вам отличным щитом, — произнес Сперанский. — После моей опалы разумнее было отойти в сторону. Так поступило большинство.

— Большинство тех, кто печется о собственной шкуре. У нас впереди слишком много работы, чтобы разбрасываться толковыми управленцами. Утверждать обратное — просто глупо.

Взгляд его дрогнул, обнажив предельную усталость.

— Вытащить меня наверх вам не удалось. Зато вы обломали зубы тем, кто собирался сделать из моего имени жупел. Я это ценю.

Жупел. Я с трудом вспомнил его значение. Вот как можно разбрасываться людьми с таким широким кругозором?

— Первое что приходит на ум, надо выстроить ряд правил, объединив частную инициативу с казенным контролем. Обособленные счета, стандарты приемки, строгий протокол армейских заявок. Защита от воровства и праздного любопытства. Если император пошел на это после моей отставки, значит, хаос в тылах пугает его сильнее, чем он публично декларировал.

Сперанский быстро набросал пару строк, присыпал чернила песком и сложил лист.

— В Петербурге я начну с проверки бюджета. Пусть сплетники судачат о моей окончательной гибели — под этот шум собирать сведения сподручнее.

Быстро он оклемался и взял себя в руки. Правильно говорят «в работе спасение от всех бед», это и мой вариант.

Мы вместе вышли на крыльцо. Я передал документы о назначении Сперанского и освобождении его с его надзора. Толстый чиновник выкатил глаза.

Перед тем как направиться в экипаж, Сперанский обернулся.

— Григорий Пантелеевич. Берегите ваше предприятие от восторженных идиотов. Идейный дурак свято верит, что приносит пользу. И берегите себя. Без вас вся эта затея рухнет.

Дверца захлопнулась. Колеса захрустели по гравию, унося карету к петербургскому тракту. Иван молча кивнул в сторону двора — нашу упряжь наконец-то подали. Опальный госсекретарь возвращался в игру.

Чем дальше мы отъезжали от Сперанского, тем суше становился тракт. Все чаще мелькали зеленые мундиры, тяжелые зарядные ящики, обозные телеги. Какой-то безусый поручик, размахивая чашкой у самовара, горячо доказывал, что Бонапарт просто берет Европу на испуг. Сидевший рядом седой фельдфебель молча укладывал в вещмешок сухари, устало глядя на офицера.

К Двине карета выскочила раньше барж. План обогнать собственные тяжелые обозы — сработал. И все же, стоило выйти на продуваемый ветрами берег, как навалилась пустота. В столичных ангарах семнадцать «Аврор» выглядели грозной силой. Здесь же, на краю империи, в моем распоряжении оставались кипа бумаг да право выбивать склады под диковинные механизмы.

Местный градоначальник разбил штаб прямо в конторе у пристани. Компанию ему составляли два писаря, инженерный офицер и дерганный интендант.

— Ваши повозки еще в пути-с, — начальник брезгливо перелистал пакет с предписаниями. — Бумага, однако, имеется. Внесем в реестр заблаговременно. Сколько лошадей требуют эти… специевые экипажи?

— Ни одной.

Скрип пера оборвался, писарь вытаращил глаза.

— То бишь… безлошадные?

— В ведомость эту чушь не пишите. Фиксируйте: «Особые казенные экипажи при мастеровой части».

Пожевав губами, канцелярист вывел первую строку и тоскливо уставился на меня:

— А фуража им сколько отписать?

Ваня, меланхолично изучавший мух на оконном стекле, медленно повернул голову, сильно сжимая свою трость. Стукнуть он его хочет что ли?

— Фураж закладывайте людям и лошадям при обозе. Экипажам нужон ангар и ремонтная база.

Под тяжелым взглядом Ивана интендант осекся задавать лишние вопросы.

Дальше я просто диктовал номенклатуру. Писарь болезненно морщился, но строчил. Инженерный офицер неожиданно проявил инициативу, предложив немедленно осмотреть портовые площади.

На берегу кипела работа. Работные перестилали гать, солдаты волокли бревна.

Я указал концом трости на длинное строение у самой воды.

— Чей амбар?

— Казенный. Да только гнилой и сырой насквозь.

— Исправим. Караул переводите туда.

Иван уже шагал к амбару. Простучав пол, осмотрев стропила и стены, он вернулся и молча выкинул два пальца. Двое суток работы.

Я озвучил срок вслух. Начальник поспешно внес пометку в блокнот — распоряжение пойдет от его имени.

Под ремонтную базу отжали сухой двор позади хлебных магазинов: удобный въезд для телег, колодец, место под навесы. Местный «офицер связи» тут же возбудился:

— Одолжите одну вашу чудо-машину, как прибудет? Я видел в столице как эти «Авроры» работают. Тут до имения начальника рукой подать, верст двадцать. Чисто ход показать.

— Машины нужны для службы.

— Так ведь испытания — тоже служба!

— В таком случае жду официальную бумагу: цель пробега, маршрут, сроки, ответственное лицо, пункт возврата.

Связист искренне оскорбился. Зато инженер подошел с другой стороны: попросил разрешения присутствовать при первой работе машин. Ему я дал добро без вопросов.

К вечеру мы оккупировали комнату при пристани. Пока Иван раскидывал по столу карты и накладные, я строчил приказы. Начальнику — о переносе караула, инженеру — про настил в амбаре, интенданту — подтверждение отдельной статьи расходов на ГСМ и запчасти. То что ГСМ у нас винный спирт — сильно ударит по авторитету, но что поделать. Практика доказывала правоту Сперанского: без жесткого регламента любой тыловой чинуша попытается впихнуть инновации в рамки. Либо приберет к рукам игрушку.

Уже затемно прибыл фельдъегерь с пакетами. Первое послание — от Толстого. Караван пробился к Риге с задержками: встречный ветер, грызня из-за мест на разгрузке. Местная таможня попыталась вскрыть один из мастеровых ящиков для переучета. Толстой послал их к черту, прикрывшись моими сургучными клеймами, и выставил двойной караул. Техника цела, баллоны складированы. Просил прислать депешу, чтобы затыкать рты рижским бюрократам напрямую.

Прочитав письмо, я вздохнул. С утра придется рассылать веера грозных предписаний.

Второй пакет, потоньше, был адресован лично мне. Почерк Великой княгини Екатерины Павловны:

«Аврора считалась блажью в глазах тех, кто путает новаторство с забавой. Теперь извольте доказать, что она способна служить Империи».

В самом низу, постскриптумом:

«Направляю к вам штабс-капитана Фигнера».

О как. Звание получил наш поручик Фигнер. Катишь говорила что Фигнера направят ко мне, но конкретных сроков не было. А тут написано, что она ужа направляет его ко мне, еще и упомянула его воинское звание.

Ночь над Двиной выдалась шумной, у воды скрипели оси перекатываемых телег, возле костров сушили портянки солдаты, а в амбаре люди отрывали гнилые доски. Великая армия Наполеона топталась где-то за горизонтом.

Выйдя на крыльцо, я вдохнул сырой речной воздух.

— Что ж… Повоюем.