Глава 18

К середине июня наш двор за хлебным магазином преобразился. Рабочие подняли настил в малом амбаре. Удалось раздобыть доски для навесов. У ворот теперь торчал смешанный караул из одного моего человека и одного армейского.

Гнилые доски у задней стены выломали, заменив тяжелым засовом. В углу, где еще недавно валялась труха от ящиков, плотники ожесточенно сбивали длинный стол для разборки механизмов. Машин пока не было. Толстой вел караван от Риги, и каждый день задержки нервировал.

Опираясь на трость, я задумчиво оглядывал окрестности. Мимо ворот двое солдат волокли к поварским котлам бочку с водой. Один грязно ругался, второй ржал, следом прорысил фуражир с ведомостью, за ним — денщик с офицерскими сапогами и мальчишка-барабанщик, на ходу отгрызающий кусок от зажатой под мышкой буханки. У самих ворот наш часовой преградил путь обозному.

— Пускать велено по списку, — отрезал часовой.

— Да я ж одним глазом!

— Одним глазом тоже по списку.

Обозный смачно сплюнул, огляделся, наткнулся взглядом на хмурого Ивана и внезапно вспомнил, что ему срочно надо к своим лошадям.

Сразу за нашим двором раскинулся военный лагерь. С первого взгляда выглядит все величественно, ровные ряды палаток и гордые знамена. А сесли приглядеться то тебя сшибал с ног запах, точнее, дурман из конского навоза, дыма, дегтя, пороховой гари и прочих «ароматов». За дальним оврагом рабочие торопливо засыпали известью дохлую лошадь. Когда я проходил мимо, один из них стянул шапку и бросил напарнику:

— До вечера бы управиться, а то опять смердятину к кухне потянет.

Вблизи действующая армия выглядела не столь приглядно. Вся эта махина состояла из тысяч глоток и желудков. Эту ораву требовалось кормить, поить, укладывать спать, заставлять чинить сапоги и сушить ноги. Солдаты варили кашу, стерегли ружья, искали потерянные котлы, лаялись с фуражирами.

Где-то глубоко внутри меня старик, помнящий стерильные больничные коридоры, наблюдал за происходящим с ужасом. Местный житель махнул бы рукой, солдат терпелив, лошадь крепка, Бог даст — обойдется. Но я-то знал, как быстро это «обойдется» и мутирует в кровавый понос и тиф.

У поварских ям я перехватил рыжего унтер-офицера Потапенко. Его приставили ко мне по хозяйственной части, и выбор оказался удачным. Унтер был из породы неболтливых людей, еще и рукастым.

— Больных где держите? — спросил я с ходу.

— Кого лекарь велит, тех в сторонку отводят, — пожал он плечами. — Кто на ногах, те при ротах маются.

— Вода?

— Ближе всего ручей за кухнями. Колодец у дороги есть, да к нему очередь вечная.

— Ручей ниже коновязей течет?

Потапенко скосил глаза в сторону лошадиных стоянок. Смысл вопроса дошел как надо, тон моего вопроса видать помог.

— Ниже.

— Значит, так. Для нашего двора питьевая вода — только из колодца. Для котлов — тоже. К ручью людей не посылать вообще.

— Далеко таскать придется, замаются.

— Лучше так, чем потом таскать их к лекарю.

Унтер задумчиво почесал переносицу.

— Запишу. Только солдатик все равно короткой дорогой норовить будет.

— Передайте старшему караула: на первый раз — строгое предупреждение. Попадутся второй — ставить на черновые работы у настила. День доски потаскают, сразу колодезную воду полюбят.

Впервые за все время нашего знакомства Потапенко криво усмехнулся.

— Вот это они уразумеют.

Такой подход мне нравился, на таких мужиках держится любой механизм, особенно пока начальство в штабах рассуждает о высоких материях.

Дальше мы пошли через лагерь. Я заранее попросил Потапенко избавить меня от штабных красот.

Лошадей вокруг оказалось столько, что стало немного не по себе. Они были везде: при артиллерийских повозках, обозах, офицерах, курьерах и подводах. Животные жевали, фыркали, били копытами, тянулись к воде и загаживали землю гораздо быстрее, чем солдаты успевали подсыпать сухой мусор. За каждой конской мордой тянулся невидимый и прожорливый шлейф расходов: овес, сено, вода, подковы, сбруя, конюх, даже место у коновязи.

В этой навозной суете «Аврора» воспринималась иначе, чем в столичных салонах. В Петербурге она казалась дерзкой игрушкой, я бы даже сказал «механическим чудом для Великих княгинь». Но с другой стороны, машина не жрала овес. Одно это качество среди бескрайней конской толпы стоило многого, да ей требовались винный спирт, сухое помещение, прокладки, ремни, да жесткий порядок. Суть снабжения не менялась, менялся его вид.

Возле штабных палаток негромко спорили о французе. Двое адъютантов и седой капитан стояли у телеги с картами. Молодой щегол в эполетах доказывал, что Бонапарт не рискнет забираться глубоко: растянутые коммуникации, отдаленные магазины. Седой капитан молча выслушал этот анализ, повернулся к денщику и велел добыть еще один мешок сухарей.

— Значит, опасаетесь? — с иронией спросил адъютант.

— Сухари не со страха требую, — буркнул капитан. — А оттого, что приказ о выступлении может ночью свалиться на голову, когда хлеб в печах еще не дойдет.

Солдаты ориентировались на мелочи, велели сушить сухари, чинить сапоги и беречь фураж — значит, начальство готовится далеко не к параду.

Потапенко вывел меня к лекарской палатке. Прямо на земле сидели трое стонущих солдат с перевязанными руками, еще один тяжело дышал, растянувшись на шинели. Сам лекарь, тощий человек с воспаленными от недосыпа глазами, полоскал инструменты в миске. Воду в ней следовало сменить давно.

— Под лекарские ящики выделите отдельный угол на нашем дворе, — бросил я Потапенко. — Строго под замком. И воду для перевязок брать отдельно от поварских котлов.

Врач с явным интересом поднял голову.

— Вы, должно быть, из новых мастеровых?

— Из них, да, из тех, кто добавит вам лишней головной боли.

— Лучше добавьте чистых тряпок. Своей головной боли мне и так хватает.

— Добудем.

По возвращении на двор Потапенко покинул нас. Толковый порученец.

Я зашел во двор. Плотники уже устанавливали козлы под будущий сборочный стол. Один из парней дергал навесной замок на малом амбаре, проверяя надежность. Другой оттаскивал тяжелый ящик с кожей подальше от окна.

За воротами армия продолжала ворочаться в грязи. Солдаты сушили обувь, чистили ружья, таскали воду, прятали сухари и зубоскалили у котлов.

Сколько оставалось до первых больших сражений — дни или недели, — здесь не знал никто. Но моя личная война уже стартовала. Она начиналась с надежного караула у амбара, да с сухого угла для лекарских припасов. Мое странное механическое хозяйство должно было вклиниться между передовыми частями и дорогой снабжения. Нужно находиться достаточно близко, чтобы приносить реальную пользу, но оставаться под надежным замком, чтобы свои же не растащили ценный.

Когда плотники закончили с навесами на нашем дворе, а часовые вконец ошалели от бесконечных просьб зевак «глянуть на диво», прибыла первая партия.

За последние дни воображение подкидывало мне самые паскудные сценарии: от вскрытых по дурости ящиков и утопленных баллонов до ретивого местного начальника, разобравшего «Аврору» на винтики ради поддержания «порядка».

У берега уже роилась пестрая толпа из грузчиков и залетных офицеров. Потапенко матом отгонял чужие подводы. У крайней баржи, вцепившись в опись, возвышался граф Толстой.

Столичный франт бесследно растворился где-то на трактах между Петербургом и Ригой. Дорожный сюртук стоял колом от пыли, манжеты были измазаны дегтем. Сорванным голосом он раздавал короткие команды.

— Сперва покормить людей, — сказал я, подходя ближе.

Мы тепло встретили друг друга. Граф все же единственный близкий мне человек в этом мире, как это ни парадоксально не звучит.

Пока мои люди уплетали горячую кашу, привалившись к стене хлебного магазина, мы прошлись по списку потерь. Один ременной ящик подмок с угла, хотя сургуч чудом уцелел. На второй барже ушлый старший перевозчик попытался вскрыть закрытый груз для «переучета» — Толстой стребовал с него бумагу с печатью и фамилией, которой у того, естественно, не оказалось. Часть баллонов ушла подводами и застряла на раскисшей после дождя дороге. Вдобавок пара машин и несколько ящиков все еще тащились где-то под Ригой. Сухой остаток: девять «Аврор», два запасных насоса, запасные ремни, кое-какой инструмент, лекарский сундук, баллоны и оружейный груз.

— Люди все целы?

— Обошлось, — кашлянул Толстой. — Один только руку в кровь разбил при перегрузке, местный лекарь перемотал кое-как.

— Его к котлу и спать.

— Будет рваться в работу.

Толстой криво усмехнулся и выудил из кармана замусоленный лист.

— Здесь список тех, кто проявлял упорство и мешал передвижению. Половина лезла из чистого любопытства, прочие — от чрезмерного служебного рвения.

— Инициативный дурак опаснее вражеского шпиона, — хмыкнул я.

Иван жестами раскидал людей по точкам. Потапенко сгреб лишних солдат и отправил за водой и дровами.

Первую «Аврору» вытягивали с баржи на руках. Рабочие торопливо подкинули доски, выкатили тяжелые колеса на настил, накинули на борта плотную парусину и поволокли агрегат к нашему двору. В солдатской толпе зашелестело:

— Гля, братцы, чудо дивное…

— Грят, малых лошадей внутрь засунули!

— Олух царя небесного! Малым коням тоже жрать надо!

— Агась, грят, пойло любят заморское, винное…

Грянул дружный гогот. Отлично. Пусть скалят зубы и травят байки, лишь бы за черту не лезли.

У самых ворот нарисовался какой-то поручик, попытавшийся нырнуть под навес следом за машиной.

— Приемка закрытая, — я преградил ему дорогу тростью. — Поставим технику — организуем отдельный смотр для господ офицеров.

— Начальство интересуется, — поручик не сдавался, вытягивая шею. — Брешут, будто эти штуки без смены лошадей бегают?

— Бегают.

— Стало быть, не чертовщина?

— Механика, господин поручик. Обыкновенная механика.

Под навесом скинули часть ткани. Я простучал колеса, проверил крепления и натяжение ремней. Иван пролез под днище, мазнул пальцем по грязи и подозвал мастера к задней оси. Толстой, пошатываясь от усталости, торчал рядом с зажатой в кулаке описью.

— Упади уже куда-нибудь, — буркнул я, не отрываясь от машины. — Ты груз дотащил. Дальше наша забота.

— Хам ты, Григорий. Что только в тебе дамы находят?

Я промолчал, дабы не подкидывать дровишек в топку воображения графа.

Благо Толстой безропотно рухнул на ближайшую чурку.

К сумеркам три из шести машин надежно укрылись под навесами. Ящики с оружейным грузом утащили в дальний угол сарая, выставив двойной караул, а лекарский сундук перенесли в сухую каморку. Людей Толстого уложили в амбаре. Отряд наполовину был в сборе.

День катился к финалу, когда на горизонте нарисовалась новая проблема. Часовые привели к воротам офицера из Южной армии. Козырнув, он представился от имени князя Петра Ивановича Багратиона и вручил мне запечатанный пакет.

Я удивился такому. Откуда Багратиону-то знать про меня? Или уже гонцы с депешами вовсю курсируют между армиями? Тогда почему они так неудачно расположились? Или не знают дислокации армии Бонапарта?

Послание было странным. Князь желал знать, по какому такому регламенту распределяются новые экипажи, светит ли Второй армии подобная роскошь, и отчего боевых офицеров не подпускают к технике, о которой треплются в столичных салонах. Тверской завод в тексте не мелькал. Имя Екатерины Павловны тоже благоразумно опустили. Обида и ревность?

Его раздражение было понятным. У Южной армии не самое лучшее положение, слухи о самодвижущихся повозках дошли до Багратиона, и он законно требовал свою долю. Удивляет только как за неделю эти слухи так быстро распространились по армии. Для Багратиона я был выскочкой-ювелиром со связями при дворе.

— Его светлость ждет объяснений, — чеканя слова, произнес посланник.

— Объяснения, значит, — задумчиво протянул я. — Передайте князю: первая партия крошечная и сейчас проходит приемку. Выкатим машины на испытания — составим порядок применения, пустим бумаги через штаб.

— Его светлость полагает, что тверские Авроры нужны ему сейчас.

— Передайте князю дословно: у меня есть личное распоряжение императора на этот счет.

Проводив взглядом нарочного, я велел запереть ворота. Толстой дрых прямо на жесткой лавке, подложив под щеку пухлую папку с описями. Иван стоял у входа в сарай в свете тусклого фонаря.

Следующее утро идеально подходило для первого выезда. Пока еще три «Авроры» перемещались с баржи, которую всю ночь караулили мои люди, можно было провести прогон.

В экипаж взял только Ваню за руль. Я устроился рядом. В сопровождение взял пятерых из Отряда, Толстой командовал разгрузкой барж.

Иван возился у «Авроры» с самого рассвета. Лично скрутил крышку с горловины, протер резьбу, сунул подмастерью под нос открытую бутыль — проверить запах — и только после этого дал отмашку на заливку. Молодой парень суетился, руки у него явно опережали мысли. Одним взглядом Иван осадил торопыгу, отобрал воронку, еще раз протер край и вернул инструмент.

Потапенко притащил развернутую карту.

— Основной тракт до поста сухой. У низины пойдет песок. Дальше, после третьей версты, начинается разбитая обозная колея. Я предупредил заставу, чтобы ждали вас и не суетились.

Я поблагодарил офицера. Потапенко пошел отгонять зевак от ворот. Несколько солдат все же терлись у забора, делая вид, что страшно заняты починкой ремней и чисткой ведер. Один так пристально пялился на бутыли со спиртом, что вопрос читался у него прямо на лбу.

— Это она, выходит, замест овса пьет? — не выдержал служивый.

— Овес коням оставь, — рявкнул Потапенко. — А сам дуй к котлам, пока я тебе наряд не выписал.

В толпе загоготали, народ начал расходиться.

Поудобнее перехватив трость, я дал знак. Иван проверил рычаги и плавно вывел машину из-под навеса. С раскрытой на коленях книжкой я смахивал на дотошного конторского счетовода. В грязи военного лагеря, «Аврору» надо заставить пахать как обычную ломовую лошадь.

Конный отряд шел за нами в охранении. На первых саженях Иван осторожничал. У колодца стояла водовозная телега; кучер, завидев нас, вцепился в поводья и обложил лошадей матом. Мы миновали дымящие кухни, стоянку артиллерийских повозок и хмурого старого пушкаря, который долго смотрел нам вслед.

Выйдя на прямой участок, Иван поддал ходу. Нас несло заметно быстрее обычной подводы, но без сильной тряски: колеса мягко глотали землю, корпус слегка дрожал на мелких камнях, ремни держали натяжение. В блокнот ложились цифры: километраж, тяга, расход. После второй версты Иван остановился, откинул крышку и пощупал ремень. Нагрев в пределах нормы.

В низине, где колеса пошли вязнуть в песке, Иван сбросил скорость. На дороге народ реагировал в меру своей испорченности. Какой-то мужик снял шапку и встал столбом у плетня. Две бабы у колодца инстинктивно спрятали ведра за спину, потом одна размашисто перекрестилась и нервно прыснула. Мелкие пацанята рванули было за нами следом, но стоило охране обернуться, как вся ватага с визгом растворилась в крапиве. Солдаты на обозной стоянке орали что-то про лошадей, а один на полном серьезе убеждал товарищей, что внутри сидят карлики-немцы и крутят педали. Разубеждать публику я не стал.

К третьей версте пыль плотным слоем легла на защитный кожух и забилась в щели. На глубокой колее машину хорошенько тряхнуло, врачебный сундук с грохотом приложился о борт.

На обратном пути Иван вел машину куда увереннее. Мы уже знали коварный песчаный отрезок, технично обошли разбитую колею, а у поварских костров заранее сбросили скорость, чтобы не пугать тягловых лошадей. Расход спирта превысил идеальные дворовые расчеты, но оказался сильно ниже худших прогнозов.

У развилки Иван плавно затормозил. Основной тракт вел обратно в лагерь. Отходящая вбок неприметная грунтовка через перелесок была помечена на карте как запасная: она срезала почти версту, шла по сухому грунту и выводила прямиком к северным воротам нашего двора — отличный маршрут для ночных курьеров. Его нужно предварительно обкатать.

— Берем короткую, — скомандовал я. — Идем до края леса. Если начнем вязнуть — сдаем назад.

Иван прищурился на солнце, оценил плотность земли у поворота и без лишних слов переложил рычаги.

Поначалу дорога радовала. Грунт плотный, колеи почти нет, деревья расступаются широко, сухая трава не наматывается на оси. Я зафиксировал отличный ход, как вдруг Иван резко перекрыл подачу топлива. Машина встала.

Он спрыгнул на землю, прошел пару десятков шагов вперед и присел на корточки у обочины. Я подошел следом.

В пыли отчетливо отпечатались свежие следы подков — небольшая группа верховых, без тяжелых телег, совсем недавно прошла в сторону заливного луга. Иван молча протянул мне снятый с ветки жесткий конский волос.

Иван напряженно вглядывался в просветы между деревьями.

Я не совсем понял его нервозности, так как тут в округе полно наших.

С другой стороны, на главном тракте нас ждали, посты были предупреждены Потапенко. А вот здесь, на глухой лесной срезке, любая случайная встреча могла закончиться фатально: кто знает, за кого в горячке нас примут.

Я вполголоса бросил охране:

— Ружья без моей команды не трогать. Если выскочат свои — держать руки так, чтобы их было видно от самого горизонта. Сейчас чуть проедем вперед и развернемся на том удобном пятачке, — я указал на ровный луг, где действительно было удобно развернуться.

Иван протащил «Аврору» еще несколько саженей и ударил по тормозам, как только из-за поворота вынырнули всадники.

Шестеро донцов шли плотной рысью. Старший впереди, двое справа, двое слева, замыкающий непрерывно «читал» лес. Сразу видно — люди, привыкшие сначала бить, а потом задавать вопросы. Пики наизготовку, карабины за спинами, лошади при виде нашей машины нервно захрапели и начали приседать.

Старший коротко взмахнул рукой. Разъезд мгновенно рассыпался веером, перекрывая дорогу.

— Стоять! Руки!