Глава 4

К февралю сплетни о «Дыхании Империи» достигли такого градуса, что я сам начал заслушиваться. В одном доме божились, будто я заточил под хрустальный купол магический уральский огонь. В другом — с упоением пересчитывали алмазы, словно свечку держали над моими огранщиками. Нашлись и придворные «знатоки», которые «разгадали» механику устройства с первого взгляда.

От новогоднего заказа я получил все, что планировал, выиграл пари у Марии Федоровны, вытянул из архивов нужные сведения и за счет Романовых оплатил оптику, линзы и часть опытов, которые в ином случае пришлось бы прятать под десятью замками. Теперь световая летопись династии меня не занимала.

На полигоне моего поместья систематически тренировался Отряд. Марш-броски из Москвы в Петербург на «Аврорах» стали устоявшейся практикой, и машины обкатывались, и люди приноровились.

На очередные стрельбы я приехал в полдень. Мороз брал за щеки, ветер тащил по насту снежную крупу, у коновязи фыркали лошади. Отряд как раз вернулся с перехода.

Подошли первые сани, люди сидели сгорбившись, берегли руки под шинелями. Верховые спешивались.

Следом за санями выехала «Аврора». Взгляд невольно зацепился за нее, на этом исхлестанном дорогой железе впервые проступило будущее моей работы. Это была рабочая дрянь на колесах, которую гоняли по мерзлому тракту, на раме намерз серый лед, в поворотном узле скопилась грязь, брезент на ящиках задубел, а на сиденье остались следы от полушубков.

Борис Юсупов подошел через минуту. Я отметил перемену, после разговора с Александром он перестал быть просто богатым молодым князем. В нем проступила неприятная для него самого взрослость. Когда я узнал о его встрече с императором, да еще и в подробностях, меня пробрало. Где-то в глубине души я не был удивлен этому факту — встрече с Государем, уж слишком бесконтрольными мы были, а государство на токе смотрит далеко не сквозь пальцы.

— Григорий Пантелеевич, переход занял больше расчетного на сорок две минуты, — начал он без предисловий. — Первая задержка у моста: под передними санями подломился наст. Вторая — на смене лошадей. «Аврора» прошла сорок три версты своим ходом, дальше пустили на конной тяге, берегли запас. Девять винтовок доставлены. Баллоны при них. Два держат хуже прочих. Один клапан пришлось подогревать ночью.

Я взял лист. Записи были неровными, версты, время, задержки, номера баллонов. Юсупов распределил людей, Отряд зашевелился.

У задних ящиков «Авроры» возился Прошка. Он проверял замки, отводя ремень ровно настолько, чтобы не содрать кожу с промерзших пальцев. Когда парень поднял голову, я вдруг понял, что ученик-то вытянулся. Шея тонкая, плечи еще подростковые, глаза усталые, зато в движениях уверенность.

Ученик? Как это ни грустно, кажется уже не ученик. Я слишком долго считал его им. Удобно ведь: «Прошка, подай», «Прошка, запиши», «Прошка, смотри, как надо». А он давно в некоторых вещах работал лучше некоторых моих умельцев. Замки, пружины, посадка винта, иные мастера рядом с ним выглядели бы слепыми медведями.

Пора отпускать. Пора дать ему свой стол, набор шаблонов и участок, где он будет отвечать. От этой мысли стало досадно. Сам растил ювелирную школу, а теперь, когда мальчишка вырос до младшего мастера, внутри зашевелилась жадность. Хотелось придержать его при себе, пока не время. Но рано или поздно всякий мастер получает расплату за хорошего ученика — тот перестает быть продолжением твоей руки.

— Прошка, — вздохнул я, — ящики по номерам, здесь откроем.

— Морозом прихватит, Григорий Пантелеевич.

— В том-то и деле, поглядим, что прихватит.

Он посмотрел внимательнее и сразу понял задумку. С хорошими учениками всегда так: им не нужно объяснять до конца.

Мастеровые откинули крышки. В кожаных чехлах лежали девять пневматических винтовок.

Я взял первую винтовку, проверил номер и провел пальцем по стыку баллона. Металл даже через перчатку ощущался жутко холодным.

— Девять штук — прошептал я. — Основные болячки излечили. К лету нужно больше.

Борис поднял глаза от журнала:

— Сколько?

— Еще тридцать.

Войну не выиграть девятью красивыми игрушками.

— Стволы, ложи, баллоны и насосы делает Архангельское. Все по процессу, как делались эти девять. Каждый узел — по шаблону, размер — через проверку: кто сделал, принял, все на бумагу.

Я сам слышал, как скрипит во мне сопротивление. Ремесленник во мне ненавидел серию. Промышленник, которого я сам же вырастил, понимал, что иначе нельзя, ведь если все держится на моих пальцах, то все будет насмарку.

— За мной остаются редукторы, прицелы, иглы и регулировочные винты. Остальное — за Архангельским.

Я нарочно добавил:

— И часть приемки по мелким узлам пойдет через Прошку.

Парень моргнул. Борис посмотрел на него, потом на меня — понял.

— Справишься? — спросил я.

Прошка сжал ремешок чехла и тут же отпустил.

— Справлюсь, Григорий Пантелеевич.

— Тогда с сегодняшнего дня ты сначала сам смотришь, потом несешь брак. Если пропустишь дрянь — отвечать будешь как мастер.

Он сжал губы, согласно махнул головой и чуть отвернулся. Кажется, он понял, что происходит, видать прячет скупую слезу. Мне, пожалуй, тоже было тяжело, я только что отпустил на волю Мастера.

На площадке уже расчистили место, люди ждали, переминаясь и поглядывая на сарай, где дымила печь. Я их понимал: сам бы не отказался сунуть руки в тепло. Но сараи подождут.

— Слушать всем. Сегодня стрельбы не будет. Сегодня проверяем винтовки на холоде.

Люди подтянулись.

— Три ствола оставляем в чехлах. Три открываем на морозе. Три заносим в сарай, потом выносим обратно. Баллоны делим так же: теплый, холодный, выдержанный. Время записывать, номера не путать. Кто ошибется — пойдет к графу Толстому отбывать наказание.

Борис повторил распоряжения своим людям, которые весело бурчали на тирана-Толстого, выжимающего все соки с бедолаг. Прошка сел на перевернутый ящик и начал выводить номера в журнале, он уже довольно сносно писал и считал. Пример Мирона, пишущего со скоростью печатной машинки, побудил отточить этот навык.

Я смотрел на винтовки и чувствовал гордость. Вот они. Красавцы.

— Начинаем, — сказал я.

И только после этого признался себе: если эти винтовки сейчас подведут, времени на исправление ошибок до войны у меня почти не останется.

Щиты выставили на трех рубежах. Ближние предназначались для проверки спуска, средние — для испытания баллонов, дальние — решали остальные проблемы.

Возле сарая соорудили длинный стол на козлах. Здесь баллоны разложили по группам. Рядом теснились кожаные уплотнители, запасные клапаны, иглы, баночки со смазками и контрольный цилиндр. Печку оставили внутри сарая.

В журнал вносили данные по каждому выстрелу, номер винтовки и баллона, время экспозиции на холоде, тип регулятора давления и состав смазки, фиксировали высоту попадания и усилие на спуске. Разговоры про ветер, плохой глаз или усталость отметались, в мастерской еще можно полагаться на чутье, здесь же — только на цифры в журнале и отверстия в щите.

Первую серию отработали с теплыми баллонами.

Звук пневматики обманчив. Ухо, привыкшее к пороховому грому, ждет вспышки, облака гари и удара в плечо. Вместо этого — негромкий хлопок и пуля уже в щите. Именно ради этой тишины я и терпел весь ад с насосами, капризными прокладками и редукторами. Нет, звук конечно был достаточно громким, но не такой, чтобы можно было обнаружить стрелка по звуку.

Первые три выстрела легли плотно, следующая винтовка показала столь же достойный результат. На ближней дистанции стрелки приободрились, поглядывая на товарищей с победным видом. Борис, сверяя отметки у щитов с журналом, тоже, казалось, готов был признать успех.

Пришлось оборвать это праздное веселье.

— Теперь с баллонами, которые были на холоде.

В ход пошли промороженные баллоны. Первая пуля ушла ниже центра. Вторая — еще ниже, третий хлопок прозвучал совсем вяло, и результат был ясен без похода к мишени.

Стрелок начал было жаловаться на онемевшие пальцы, но Борис пресек оправдания жестом. Сначала — номер детали, запись в журнале и технический разбор, а разговоры — потом. В князе после памятного разговора с Государем проснулось упрямство.

Второй холодный баллон выдал иной симптом. Первый выстрел еще был не плох, зато после второго у посадочного гнезда явственно засвистел воздух. Винтовку тут же изъяли, снятый баллон обнажил проблему: кожаная прокладка задубела, а смазка по краям собралась комками. В тепле мастерской деталь выглядела бы без какого-либо изъяна, однако на морозе кожа потеряла всякую эластичность, создав щель в металле.

Я подозревал нечто подобное, начитался докладов за эту зиму, поэтому нужно было опытным путем выявить масштаб проблемы. Для наглядности я выложил на стол две прокладки: теплую и только что снятую. Объяснять ничего не требовалось. Под нажимом пальца теплая кожа восстанавливала форму, холодная отвечала туго. Следом сравнили результаты двух одинаково заправленных баллонов. Тот, что ждал в тепле, отправил пулю в «яблочко». Тот, что лежал на снегу, — на добрую ладонь ниже. На ближнем щите это выглядело помаркой, а на дальней дистанции разница была ощутимой.

Третья винтовка огорчила тугим спуском. После пары обычных выстрелов стрелку пришлось тянуть крючок с заметным усилием, из-за чего клапан закрылся с задержкой. Вскрытие узла показало тонкую влажную пленку на кромке посадки — конденсат в сочетании с загустевшей смазкой превратил тонкую механику в вязкое болотце.

Проверку повторили со всеми группами. Теплые баллоны били исправно, промороженные — стабильно «низили». Те, что ехали на «Авроре», и вовсе вели себя непредсказуемо: одни держали давление, другие начинали травить после второй активации. Старые запасы прокладок из декабрьской партии работали из рук вон плохо, вдобавок я мысленно поставил себе неуд: в уютной мастерской мы слишком спокойно относились к избытку смазки на клапанах.

Веселье на площадке испарилось. К концу третьей серии даже самые заядлые оптимисты смотрели на разобранные детали на столе. Это был именно тот результат, которого я добивался. Нельзя позволять им верить в чудо. В этом году, всего через полгода, нам понадобятся профессионалы, знающие каждое слабое место своего оружия.

Борис принес результаты с дальнего рубежа. Группы отверстий на листе наглядно демонстрировали сползание вниз по мере охлаждения металла. Князь положил отчет рядом с журналом.

Две винтовки с худшими показателями разобрали прямо на месте. Я заставил людей, отвечающих за оружие, лично прощупать каждый узел: оценить жесткость кожи, вязкость жира и след утечки. Остальных отпустили греться.

Подводя итог, пришлось признать, что конструкция жизнеспособна, но для войны этого мало. К морозу изделие не готово. Если мы не решим проблему «зимнего» уплотнения и хранения, боец Отряда в решающий момент останется с дорогой и бесполезной палкой в руках.

В журнал занесли вывод: падение давления на холоде, критическое дубение кожи, необходимость поиска новых смазок и порядка хранения.

После стрельб я направился в лабораторию, которая была неподалеку. Прошка тащил оружие вместе с одним из членов Отряда.

На рабочем столе в ряд выстроились «трофеи» неудачных испытаний: три кожаные прокладки, клапанное седло, игла и банки со старой смазкой. Рядом легли обрезки кожи, полоски промасленной замши, кусок белого воска и касторовое масло.

Я должен был довести испытания холодом гораздо раньше. В моей прошлой жизни любой школьник с учебником физики объяснил бы, что охлажденный газ теряет давление. Приходилось изгаляться, не мог я все предусмотреть, зато могу исправить ошибки.

Чистый воск отмел сразу, он хорош для защиты, но слишком груб для механики. Животный жир тоже не подойдет, он собирает грязь, густеет и при избытке губит клапан. Обычные масла оставил для тепличных условий, полевому оружию требовалась смазка, способная держаться тончайшим слоем, не стекая и не замерзая в камень.

Я достал пузырек касторки. Этой дрянью в будущем пугали детей и лечили расстройства желудка, но ею же смазывали механизмы. Вязкое, цепкое и дорогое, клещевинное масло было в дефиците, но для наших целей бочки и не требовались. Достаточно было тонкой пленки, чтобы кожа сохраняла упругость даже после часа на февральском насте.

В чистом виде касторку использовать не стал. Клапанное седло любит сухость. Подготовил три состава: касторка с малой долей белого воска, смесь погуще и отдельный состав для наружных шарниров.

Кожу резал аккуратными кольцами, осторожно прогревая. Смесь цедил через тонкое полотно и наносил костяной лопаткой, тщательно снимая излишки ветошью. Каждый образец маркировали.

Первая проба ушла в брак почти сразу — переборщил с воском, край остался жестким. Во второй оставил слишком толстый слой смазки, выдавив жир на посадку клапана. Лишь третья попытка обнадежила, кожа пропиталась равномерно, сохранила эластичность, а седло осталось чистым.

Собрав винтовку с новым уплотнителем и установив ледяной баллон, сделали серию выстрелов. Физику не обманешь — пули все равно ложились ниже теплой нормы, зато разброс по вертикали заметно сократился. Звук после третьего хлопка не превратился в характерный свист у посадки. Только после разборки узла и личного осмотра кромки кожи я позволил себе выдохнуть.

Я зафиксировал итоги: третья проба, касторка с воском, тонкая пропитка. В Архангельском под это дело заведем отдельную книгу. Каждую процедуру предстоит повторить с суточными циклами заморозки и разборкой под лупой.

Едва разобрался с химией, как вылезла эргономика.

Стрелку выдали сумку, пули и толстые зимние рукавицы. Поставили задачу: сменить баллон, не обнажая пальцев. В тепле парень справлялся играючи, но на снегу не смог, ремень цеплялся, чехол дубел, пули дважды едва не ушли в сугроб. Время утекало сквозь пальцы, и вместо полигона я видел лесную дорогу: курьер уходит в точку, лошадь уносит депешу, а наша «гениальная» механика подводит.

На следующий день, на стрельбище, мы утверждали нормативы. Смена баллона в рукавицах. Заряжание вслепую. Поиск в сумке на ощупь. Каждая мелочь должна иметь дубликат. Уронил в снег — бери вторую деталь, а не копайся в сугробе, пока цель скрывается за поворотом. Порядок укладки сумки утвердили единый для всех, чтобы в ночном лесу рука сама находила нужный карман. Еще и перчатки соответствующие пришлось заказать, чтобы в мороз не дубели.

Уже сидя в своей лаборатории, я разглядывал помещение. На столе в живописном беспорядке застыли прокладки, засаленные тряпки, латунь и пустые баллоны. Кожа рук пропиталась запахом касторки. В такие минуты нормальный человек мечтает о горячей печи и сытном ужине, я же думал об Элен.

Завтрашний визит к ней обещал все что угодно, кроме отдыха, хотя изломанное полигоном тело готово было принять любую кушетку. Впрочем, в ее обществе расслабляться сомнительно. За полгода наши отношения окрепли.

Одним расчетом нашу связь не объяснить — я не настолько свят и уж точно не мертв. В красоте Элен таилась сила, заставляющая мужчин терять голову. Рядом с ней азарт и риск становились осязаемыми и при этом каждую секунду следовало помнить, что эта женщина слышит весь Петербург.

Даже после близости ее голос оставался деловым. Она могла лениво поправить простыню и между делом назвать имя чиновника, чрезмерно интересовавшегося моими делами. Могла сообщить, что Мария Федоровна подозрительно спокойна для проигравшей пари, или со смехом пересказать сплетню, давая понять, что Александр знает о моих делах больше, чем мне бы хотелось. В спальне Элен интрига не исчезала.

С Татьяной все было иначе.

Я не давал ей обещаний и не терзал многозначительными взглядами в ее московском доме. Да и она, если по совести, ничего не требовала. Однако ее молчание на письма задевало меня. В Татьяне Лукьяновне сохранилось то, к чему я подсознательно стремился — к уюту. В ней легко было представить себе жену. Она была… правильной, наверное.

Письма в Москву я писал из самой настоящей благодарности, из тоски по нормальной, понятной жизни. Но молчание…

С Элен все было острее. Естественна она была далека от каких-то гаваней и семейных идиллий. Она получала от меня технические фокусы и престиж, я — доступ к нужным людям. И да, постель, чего греха таить.

Ее новый дом стал лучшим памятником нашему союзу. В январе, на закрытом показе, я оценил масштаб задумки. Здание П-образной формы с внутренним двором любая другая хозяйка забила бы каретами и лакеями, но Элен требовался манифест. Она зацепилась за мою давнюю идею.

По моим чертежам двор перекрыли железными фермами на чугунных стойках, набрали стену из стеклянных секций, превратив пространство в подобие гигантской оранжереи. Стеклянные поля в створках ворот заставляли столяров поминать лешего. Я настоял: малые листы, двойные рамы, воздушные зазоры и скрытые желоба для стока воды. Красота красотой, а питерская зима не даст расслабиться.

В вечер открытия заранее зажгли лампы. Пока строители ворчали на «лезущего не в свое дело ювелира», я проверял тягу в печных каналах. Результат стоил усилий. Первый посетитель побоялся проезжать под «прозрачными воротами», пока кучер не сотворил крестное знамение. Два дня спустя Петербург обсуждал дерзкий стеклянный куб.

Один почтенный сановник долго косился на прозрачные своды, прикидывая, в чью копеечку встанут новые парики, если вся эта конструкция рухнет гостям на головы.

Элен только улыбнулась. Каждый ее прием становился событием городского масштаба. Теперь полгорода приходит любоваться стеклом.

Голоса у сарая вернули меня из воспоминаний. Я вышел из подземной лаборатории. Послышался быстрый перестук копыт. На площадку влетел всадник. Конь в мыле, ремни в ледяной корке, всадник едва держится в седле, прижимая к себе дорожную сумку. В первые секунды я принял его за фельдъегеря, но я смог узнать его раньше, чем он спешился.

Архип. Долго же его не было. Два месяца назад я отправил его в Москву с приказом без ответа от Татьяны Лукьяновны назад не возвращаться. Он в итоге пропал. Я успел проклясть свою затею, благо через второго посланца выяснил, что Архип жив-здоров и находится в гостях у Якунчиковых.

Когда Архип, пошатнувшись, сполз с седла, я хмыкнул. А своенравная Татьяна, однако. В тихом омуте, как говориться…

Архип поднял изможденное лицо. Правая рука его была засунута под тулуп.

— Барин, — сказал он хрипло. — Воротился, как и велел.

Он вытянул бумажку. Ай, молодца! Уболтал-таки московскую красавицу. Я раскрыл бумажку и нахмурился.

Вот как обойтись без обсценной лексики?