Глава 5

Москва, февраль 1812 г.

До обеда Татьяна Лукьяновна одолела гроссбух и набросала пометки для стекольной мастерской.

Закутавшись в темно-зеленый плед, она устроилась в широком каминном кресле, истопнику велели едва поддерживать. Приставленная к ней Аграфена мяла в руках шитье, то и дело бросая на хозяйку тревожные взгляды. Татьяна упрямо смотрела в бумаги. В такие дни суетливость бесила особенно сильно.

По малому столу россыпью легли образцы цветного стекла, две готовые трубки и одна разобранная: латунная обойма, три зеркальные полосы, хрупкие стеклышки, лакированный деревянный футляр. Приказчики уже свыклись с этими «забавами». Еще по осени косились на них как на блажь, однако стоило посыпаться серебру от покупателей, и странные игрушки мигом обрели нужное место в лавке.

Матвей Кузьмич сыпал цифрами. За январь «приборы» пошли влет, обогнав декабрьские сборы, особенно мели синие, янтарные и красные наборы. Замоскворечье требовало футляры побогаче, на Ильинке подписались на свежую дюжину, а Немецкая слобода мялась — просили шесть штук «на пробу», явно надеясь сбить цену. Из-за возросшего спроса стекловарни не успевали.

Дела шли в гору, отец потирал руки, лавка нащупала золотую жилу — товар брали, господам до смерти хотелось щегольнуть перед гостями ручным чудом. Купеческая дочь отлично понимала все это, ведь зерно берут от голода. Всякие же безделушки скупают ради желания утереть нос соседям.

И все же от этих успехов внутри ворочалось глухое раздражение.

За каждым цветным стеклышком маячила тень Саламандры. Его мысль давно пустила корни в купеческом доме, проросла через цифры, мозолистые руки мастеровых. Григорий Пантелеевич отбыл, оставив свои идеи хозяйничать тут, приказчик бубнил о стекле, родитель — о расширении дела, и всюду сквозил этот человек.

Сменив позу в кресле, она поморщилась от боли и поспешно уткнулась в бумаги. Аграфена замерла со своим шитьем.

Подавив вздох, Татьяна снова вникла в хозяйство. Овса по усадьбе хватало до апреля — при условии, что соседям отсыплют по минимуму. Крышу дальнего сарая требовалось залатать, хитрованам Титовым отпускать товар в долг она запретила.

Везде торчали уши Саламандры. Проще всего считать Григория заезжим умельцем. Да, подсобил батюшке, натаскал мастеров резать точнее, подкинул дому жирный зимний куш. Удобная позиция, да только в верхнем ящике ее личного бюро, под кипой старых писем и материнскими чепцами, покоилась шкатулка темного дерева.

Сначала она порывалась отослать камею обратно. Даже велела Аграфене убрать футляр подальше с глаз. Но как-то ночью сдалась и разобралась с замком, который не сразу поддался. Саламандра и здесь сумел ее увлечь, она провозилась до самого утра, пока не вскрыла тайник. Камень-цветок оказался изящной штучкой. Крошечная хрустальная росинка ловила свет у самой кромки. Загадку цветка она раскусила лишь на вторые сутки, когда. Внутри сверкнула крошечная метка — Татьяна захлопнула крышку, словно обожглась.

С того вечера подарок лег на дно ящика. Признаваться самой себе в том, насколько метко Григорий попал в ее сердце, было тошно.

Стук в дверь заставил Аграфену подорваться с места. Горничная юркнула за порог и тут же вернулась с вытянутым лицом.

— Архип опять просится, Татьяна Лукьяновна. Снова просит хоть словечко чиркните, иначе ему к барину ходу нет.

Она закрыла глаза.

— Ответа не будет. Батюшка приставил его к воротам — вот пусть батюшке и служит.

Аграфена присела и скрылась за дверью. Приказчик уткнулся в ведомости. За пару месяцев двор привык к человеку Саламандры, поначалу Архип сунулся с письмом и футляром, словил отказ, но вместо того чтобы убраться восвояси, уперся, заявил, что без бумаги не вернется, и тупо осел при усадьбе.

Сперва его терпели из принципа. Задвинули в людскую, затем вытурили поближе к улице. Дворовые зубоскалили пока один пьяный обозник не решил размять кулаки о пришлого. После короткой возни задира десятой дорогой обходил ворота. Архип помалкивал, к девкам клинья не подбивал, харчил что дадут и спал вполуха. Старый Лукьян заявил дочери: толковый мужик на карауле карман не тянет.

Все ее протесты разбились. Теперь упрямец мозолил глаза на въезде, осматривал чужие сани, по указке Лукьяна сопровождал выезды и с завидной регулярностью гнул свою линию: требовал ответ для Григория Пантелеевича.

Эта тихая осада выматывала жилы.

Ей требовалось от него лишь одно. Оборвав мысль на полуслове, она с силой сжала перо.

Цепные псы Саламандры выводили ее из себя не меньше его подарков. Молчаливый Иван, усердный Прошка, теперь этот упертый Архип — разношерстная публика, державшаяся за своего барина. За медяки такую породу не купишь.

Едва за приказчиком закрылась дверь, Татьяна вцепилась в счетную книгу. На столике образовался живописный хаос: гроссбух, черновики, сапфировый осколок, запечатанная грамотка отцу и, чтоб ее побрал, потрепанная книжица. Глупая девка притащила ее еще утром вместе с ворохом старых писем. Весь доклад приказчика Татьяна старательно пялилась в документы. Бесполезно. Внимание раз за разом спотыкалось о потертый кожаный корешок.

Пододвинув к себе расходы, купеческая дочь попыталась укрыться за рутиной. Взыскать. Оплатить. Срезать вполовину. С детства она усвоила, что полезнее ткнуть приказчика носом в его же просчет, чем орать и свирепствовать. Действовало безотказно.

Тем ироничнее было поймать себя на том, что она уже в третий раз перечитывает запись о закупке фуража.

Аграфена сжалась на своем стуле, слившись с обивкой. Дом жил привычным сонным ритмом. Идиллия, если бы не преданность во взгляде горничной, от которой сводило скулы. Выгнать бы ее взашей, да только сил на препирательства не осталось.

Сдавшись, Татьяна сгребла злополучный томик. Просто повертела в руках, погладила шероховатый переплет и бросила поверх писем. Открывать нужды не было, текст она и так помнила наизусть.

Как-то раз Григорий обозвал подобную книжицу «сентиментальным чтивом». Бросил вскользь и беззлобно. Ювелир прекрасно видел, как бумажные страдания выжимают из барышень слезы, однако смотрел на это с недоумением.

Тогда купеческая дочь вспыхнула, оскорбившись за любимый роман. Затертый сюжет про заснеженные горы, охотничью хижину и раненого княжича, которого выхаживала героиня, в приличном обществе за чаем не обсуждали. Слишком скользкая тема. В память врезались даже не диалоги, а то, как сама Татьяна жгла по ночам свечи, перечитывая одну и ту же страницу. Книжная девица плюнула на приличия и просто осталась рядом с полумертвым мужиком, чтобы вытащить его с того света, сплошная крамола. И история сия еще была с претензией на историчность, дескать княжич был потомком славного Гостомысла, оттого легенда была интереснее.

Зажмурившись, Татьяна потерла виски. Разумнее всего было бы признать книжку вздорной дамской блажью и засунуть на самую дальнюю полку. Смех да и только: железный авторитет среди приказчиков — и бульварные фантазии про хижину в снегах. Впрочем, именно та бессонная впустила в головушку мысли, которые и изменили ее жизнь.

Григорий Пантелеевич никаких авансов не раздавал, ювелир не засылал сватов. Он просто заезжий мастер, от которого вечно тянуло авантюрами. Она сама все себе придумала, сама нарисовала в голове совместную картинку.

Принимать от Саламандры подачки из страха перед скандалом? Увольте. Видеть его кислое лицо, исполненное тяжкого благородства? Человек взвалит на себя обязанность, а потом до гробовой доски будет гордиться собственной порядочностью. Тошнило от одной этой картины. Ей требовалось совершенно иное, пугающе нездешнее, о чем лучше было даже не заикаться.

Заметив шевеление Аграфены, вознамерившейся поправить плед, хозяйка предупреждающе вскинула ладонь и схватилась за карандаш. Пододвинув чистый лист, попыталась набросать указ столяру. Очнулась, когда вместо цены вывела заглавную «Г». Свирепо заштриховав букву до чернильного пятна, она в сердцах перевернула бумагу. Вдавленный след проступал сквозь край.

Сосредоточиться не выходило, все плыло перед глазами.

Боковым зрением она ловила темный фасад верхнего ящика. Под кипой корреспонденции там покоилась шкатулка с камеей. Убрав ее после разгадки секрета, Татьяна надеялась отгородиться от наваждения. Хитрый мастер заставлял ее вникать в суть. А вникнув, купеческая дочь до одури испугалась того, как сильно забилось сердце, оттого и засунула подальше его подарок.

Пальцы мелко дрожали. Сцепив зубы, она покрепче перехватила непослушное перо и заставила себя пробежаться взглядом по бумаге.

Выправив две строчки, на третьей она сломалась. Мелькнула жалкая мысль попросить воды. Сцепив зубы, она схватила следующий лист, Архип не должен заметить слабину. Только не после двух месяцев филигранной игры перед упрямым истуканом у ворот.

Новый спазм скрутил внутренности так, что потемнело в глазах.

Вцепившись пальцами в подлокотник, купеческая дочь перетерпела волну.

Горничная появилась рядом в ту же секунду. Татьяна вскинула глаза, пытаясь пригвоздить служанку взглядом, да куда там. Девка уже чеканила заученный сценарий: одну отправила к Якунчикову-старшему, другую — за Марфой Степановной. Зашептались у дверей, зашуршали юбки.

Татьяна попыталась рявкнуть — злость всегда помогала. Горло свело судорогой.

А там, во дворе, маячил Архип.

Даже сейчас этот упертый цепной пес торчал на морозе. От одного его вида иногда мутило. Зажмурившись, она откинула голову на спинку кресла. Только не думать о нем. Ни о письме, ни о чертовой камее, ни о человеке, чье имя было под строжайшим запретом в ее мыслях.

* * *

Архип стоял у ворот и давно сбился со счета дням, убитым на якунчиковском дворе. Стоял он бок о бок со старшим привратником Прокофьем и поглядывал на дорогу, по которой планировал отбыть к хозяину с ответом. Ответа не предвиделось, аудиенции тоже, зато в наличии имелся караул на ветру, миска каши, топчан в людской и бесконечная досада.

Прокофий особых симпатий к пришлому не питал, но цепляться по мелочам перестал. Архип водку не жрал, к дворовым девкам клинья не подбивал, чужого не брал и спал вполуха. Для купеческой усадьбы этого вполне хватало, чтобы перестать коситься. Своим он тут, ясное дело, не станет никогда — не та порода. Однако сам Лукьян Иванович приспособил его к охране, а слово хозяина — закон.

Самого Архипа этот расклад бесил. Его послали бумагу добыть. Саламандра дал задачу: без ответа не возвращаться. В голове мужика такие приказы сидели словно вбитые гвоздями. Сказано — сделано. Но купеческая дочь уперлась. Лукьян же подкинул харчи и службу, так что просто развернуться и уйти тоже выходило не по-людски. Архип завис между двумя хозяевами.

Внезапно сонная усадьба взорвалась. С крыльца кубарем скатилась младшая горничная. Следом вылетела кухарка, на ходу вытирая руки о передник, и погнала дворового шкета к задней калитке. На конюшне заорали, требуя закладывать сани. Какая-то девка истово перекрестилась на пороге и юркнула в сени. Архип подобрался.

Прокофий тоже напрягся, хоть и сделал вид, что просто разминает затекшую спину. До Архипа долетели обрывки команд: тащить Марфу Степановну, гнать за какой-то бабкой. Усадьба зашевелилась в дурной суете.

Он сделал шаг к крыльцу. Тяжелая ладонь Прокофия ударила в грудь.

Архип сдержался чудом. Еще мгновение, и смял бы старика. Лукьян Иванович поставил его на внешний контур, и он имел полное право знать, какого лешего в доме суматоха. Разбой? Пожар? Если беда внутри — ему у ворот торчать без надобности. А коли все спокойно — пусть доложат честь по чести, чтобы людей почем зря не баламутил.

Старый привратник прочитал этот немой напор. Выдавать господские тайны человеку Саламандры он не собирался. Но перед ним стоял не праздношатающийся проходимец, а матерый волк, которому хозяин доверил двор. Начнешь юлить — тот попрет напролом, поднимет дворников и устроит на крыльце побоище. Выбрав меньшее зло, Прокофий рубил с плеча, тут же пожалев о сказанном по глазам собеседника.

— Ша. Не пожар и не душегубы. Барыня рожает. Пискнешь кому — Лукьян Иванович с нас обоих шкуру спустит.

Смысл доходил как через вату.

Что значит «рожает»?

Два месяца он топтал здесь снег, клянчил ответ, жрал якунчиковские харчи и грызся с охраной. А главную тайну усадьбы от него прятали? И видать, это по личному приказу Татьяны Лукьяновны. Выходит, хозяйка уперлась вовсе не из бабской спеси или глупого каприза, как злословили в людской. Усадьба грудью встала на защиту секрета, о котором его барин имел право знать.

В памяти всплыл Григорий Пантелеевич перед отъездом — чернее тучи. «Без письма не возвращайся». Теперь в Москве нарисовался ответ. И если Архип утаит это, он больше никогда не сможет спокойно смотреть хозяину в глаза.

Рвануть с подворья прямо сейчас тоже не выходило. Якунчиков-старший дал кров, пайку и определил к делу. Сбежать втихаря — значит наплевать на доверие и подставить людей.

Архип встал между спасительными воротами и суетливым крыльцом. Кучер волок лошадь, дворовые носились как ошпаренные, кто-то сыпал проклятиями. Впервые за долгие недели посланник забыл о письме.

* * *

К вечеру бабы задернули шторы и притушили печь. У стены выстроились кувшин с теплой водой, чистая лохань и стопка пеленок. Аграфена забилась в угол у окна, спрятав руки под передник. Девка старательно пялилась в стену — лишь бы лишний раз не лезть барыне на глаза.

Повитуха Марфа Степановна баба необъятная и на удивление немногословная, орудовала сноровисто.

В соседней комнате старый Якунчиков грузно осел в низкое кресло у стены, даже не глянув, куда садится. Ворот кособочился, на рукав налип свечной воск. За последние часы Лукьян успел раз десять огладить бороду, разлохмачивая ее все сильнее.

Татьяна проваливалась в дремоту. Силы утекли, сквозь звон в ушах она ловила шорох юбок, тяжелые шаги повитухи, спертое дыхание отца. Суета за дверью стихла, дворня смекнула, что беготня кончилась, и дом погрузился в звенящую, тяжелую пустоту.

Марфа Степановна жестом показала горничной. Аграфена торопливо утерла лицо рукавом, подхватила писклявый сверток и подошла к кровати.

Татьяне на грудь положили сына.

Пацан. Маленький, багровый, недовольно сморщенный, со слипшимся темным пухом на макушке и стиснутыми кулачками — красный, орущий малыш, которому плевать с высокой колокольни на все переживание домочадцев.

Осторожно коснувшись пальцем горячей щеки, Татьяна вспомнила злополучный тайник в бюро. Камею-цветок можно было запереть на ключ, завалить старыми письмами и сделать вид, что ее не существует. Младенца в ящик не засунешь. Его придется предъявить отцу, челяди.

Листая тогда затертый дамский роман, она позволила себе крамольную мысль: женщина вправе сделать выбор без венчания и клятв, не становясь при этом падшей. Звучало смело и дерзко, вот только бумажные героини живут в бумажном мире. Теперь отвечать за последствия этого выбора придется ей самой.

Скрипнула половица. Лукьян Якунчиков подошел к дочери долго и изучающе разглядывал внука. Потом перевел тяжелый взгляд на дочь.

На лице Якунчикова-старшего было умиление и щепотка гнева. Батюшка привычно прикидывал убытки, риски и выгоды: кого подмазать, кому заткнуть пасть, как обставить дело перед родней. Спрашивать про отца мальца старик давно перестал. Особенно после недавней смерти своей жены. Он остался в этом мире только со своей дочерью. Иных милых сердцу людей у него не осталось, всех забрали, и сына, и жену.

— Как наречем, Татьяна? — голос Якунчикова звучал с хрипотцой. — Лукьяном по деду пустим? Аль Михаилом запишем, чтоб без лишних разговоров?

Повитуха с удвоенным усердием принялась перебирать чистые тряпки. Аграфена вжала голову в плечи.

Сын на руках смешно дернул губами. От этого мимолетного движения по телу прокатилась горячая волна. Хватит прятаться, ее сын — это ее личное дело.

— Григорий, — выдохнула она.