Глава 6

'Благодарю, Григорий.

Т. Я.'

Две строчки. Пустое место под изящным росчерком гипнотизировало. Татьяна Лукьяновна бесила меня, хотелось выругаться. Но с другой стороны, это идеальная отписка, к которой при всем желании не подкопаешься. Абсолютный вакуум. И это после двух месяцев глухого ожидания.

На обороте лист оказался девственно чист. Ни единой строчки.

Вот так, Толя. Отправил хитрую шкатулку, отдал жесткий приказ ждать до победного — и закономерно получил щелчок по носу.

Классный финал. «Благодарю».

Архип мял шапку. Мужик только-только слез с седла, обветренное лицо пошло красными пятнами, на сапогах пудами висела трактовая грязь. За его спиной тяжело переступала загнанная лошадь в потемневшей от мыла упряжи. Вокруг кипела обычная полигонная жизнь, чужие взгляды старательно скользили мимо, никто не горел желанием лезть мне под горячую руку. Горячую? Видать у меня на физиономии слишком много написано. Надо успокоиться.

Сложив записку по старым сгибам, я поймал себя на излишней аккуратности. Хотелось скомкать ее и швырнуть в сугроб. Удержался.

Первой реакцией стала ярость. Купеческая дочка красиво и вежливо указала мне на дверь. Раскусила ли она оптический секрет? Оставила подарок себе или выбросила? Бумага молчала. Впрочем, будем честны: я ждал ответа вовсе не на посылку, я ждал того, о чем сам не осмелился написать открытым текстом.

Вскоре злость схлынула. Больше не нужно коситься на московский тракт и ловить себя на мыслях о чайной гостиной Якунчиковых посреди расчета клапанного механизма.

Можно возвращаться к работе.

Листок перекочевал во внутренний карман. Гештальт закрыт.

— Камею приняли?

Архип ответил с заминкой. По-хорошему, мужика следовало отправить в тепло, влить стопку и бросить на печь, а не допрашивать на морозе.

— Приняли. После первого приема я его больше в глаза не видел.

Значит, оставила.

Вот и весь сказ. Забрала цацку, чиркнула «благодарю» и провела жирную черту. Собственно, а что я ей дал? И чего я ожидал?

Следовало сворачивать разговор, поблагодарить Архипа за службу и нырнуть с головой в чертежи. Металл, в отличие от людей, не разговаривал намеками — если деталь дала трещину, ее всегда можно переплавить. А вот человеческие поломки ремонту не поддавались. Я поблагодарил вояку и отправил греться и отсыпаться.

Но Архип переминался с ноги на ногу. Топтал снег, терзал несчастную шапку и упорно не уходил.

Я приподнял бровь.

— Что еще?

Щека на обветренном лице Архипа дернулась.

— Уж не обессудьте, барин…

Он замолчал, ожидая.

— Да говори уж.

Он вскинул на меня глаза, полные какой-то мужицкой тоски.

— Татьяна Лукьяновна была на сносях.

Смысл архаичного слова дошел не сразу. Мозг просто отказался состыковывать факты. Москва. Записка. Холодное «Благодарю». На сносях. Я уставился на Архипа в ступоре, словно в идеально рассчитанном чертеже вдруг поползли несущие оси.

— Выкладывай, — хрипло шепнул я.

Мужик рубил фразы. Узнал случайно. Усадьба встала на уши, его оттерли от ворот, старый привратник в суматохе сболтнул лишнего. Роды. Потом по двору пополз шепоток, что барыня разрешилась пацаном. Записку вынесли уже после. Он прыгнул в седло и погнал сюда.

Пацан. Родила.

Первой вскинулась идиотская мысль: какого черта она молчала? И тут же разбилась. А с какой стати? С чего я вообще взял, что имею право занимать в ее жизни место большее, чем просто заезжий ювелир? Пока я ей что-то строчил, она устраивала свою личную жизнь, замуж вон вышла, родила.

Я нехотя вспомнил ее дом, порядок. Заваренный чай, отцовские гроссбухи, тон, от которого приказчики начинали суетится. Рядом с такой женщиной дом оживал.

И пока я тут сторонился от простых житейских вещей, отбивался от женитьбы, спасибо Мирии Федоровне, кто-то наоборот, устраивал свою жизнь. У нее своя жизнь. Мужчина, доказывавший свое право присутствовать рядом делами, а не оптическими фокусами. Семья, которую хитрый Якунчиков-старший наверняка уже организовал по всем правилам купеческого торга. Счастье, к которому я не имею ровным счетом никакого отношения. Какого дьявола я вообще влез туда?

От этих высокоморальных рассуждений становилось паршиво. А ведь идеальная боевая подруга не обязана коротать дни у окошка в ожидании ювелира, прячущего тоску по семье на полигоне.

Архип стоял столбом, ожидая приказа. Верный человек. Привез вместе с письмом такое, а теперь стоял с таким видом, будто лично навел на меня перекрестие прицела.

— Ты сделал все правильно, — я вздохнул. — Лишнего там не трепал?

— Никак нет.

— Кто записку вынес?

— Девка дворовая. Саму барыню я не видал.

Сунула бумажку служанке и захлопнула дверь, нашла силы написать два слова.

Я снова нащупал записку через ткань. Отсекающий жест сильной женщины, которой плевать на мои ожидания. «Благодарю».

— Топай, — скомандовал я Архипу. — Поешь, отогрейся, выспись.

Услышав четкую задачу, мужик выдохнул и подобрался.

— Слушаюсь, Григорий Пантелеевич.

Я направился в свою лабораторию. Нырнцв в подземелье, я придвинул к себе первую попавшуюся смету. Суть документа мозг не фиксировал, требовалось просто занять руки. Я схватил кулибинскую авторучку. Нужно выстроить спасительную цепочку: чертеж, металл, готовая деталь. На втором слове я передавил — перо обломилось, брызнув черной крошкой на белое поле.

Весь день пошел насмарку. Только на следующее утро я смог набраться сил и забыть все свои переживания. Сегодня по плану урок у князей.

Я притащил во дворец целый арсенал: рычаги, систему блоков, модель помпы, миниатюрную лебедку, — но мысли раз за разом возвращались к двум строчкам: «Благодарю, Григорий. Т. Я.».

А это дрянное состояние для преподавателя. Вываливать на детей, тем более царских, свои личные комплексы — последнее дело. Пацаны и так растут в террариуме взрослых физиономий, где каждая мина несет скрытый подтекст: воспитатель хмурится, матушка бдит, придворные стелются ковром, генералы требуют выправки, попы — благолепия. Кошмар просто.

Классная комната уже была готова: стол, пара стульев для великих князей, карта у окна да шкаф с моделями. Возле кресла графа Ламсдорфа недвусмысленно покоилась тонкая трость. Сам воспитатель держался с каменной физиономией. Вдовствующей императрицы не было.

Николай сидел пугающе ровно для своего возраста. В его взгляде, устремленном на мой инвентарь, не было ни грамма любопытства. Пацан нацелился чеканить правильные формулировки, вместо того чтобы вникать в суть.

Михаил держался хуже, и оттого казался живее. Его глаза лихорадочно ощупывали замок ящика, оконный шпингалет, шкив блока. Спохватившись, он тут же стекленел и пялился в пространство. Когда я грохнул ящик на стол, младший непроизвольно дернулся вперед. Ламсдорф оторвал взгляд от своих бумаг. Михаила мгновенно отбросило на спинку стула, а ладони образцово легли на колени.

Я выложил на стол базовый набор: длинный рычаг, короткий рычаг, деревянную опору и гирю. Элементарная база. Не хватает дури поднять вес — бери плечо длиннее и подсовывай точку опоры поближе к грузу. Любой фабричный подмастерье, плотник или артиллерист у лафета усваивает эту истину спинным мозгом. Я угадал с уроком, физику тут им не преподавали еще.

— Сегодня, ваши высочества, займемся передачей усилия, — я придвинул короткий рычаг к гире. — Разберем механику того, как человек управляет силой.

Николай смотрел на мои руки. Первый вопрос я задал простецкий, разминочный: куда сместить опору, чтобы сэкономить силы. Ответ последовал слишком заученно, даже гладко. Прежде чем открыть рот, он стрельнул глазами на Ламсдорфа, и туда же устремил взгляд сразу после доклада.

— Верно, — констатировал я. — А теперь ручками. Покажите.

Николай потянулся к рычагу, но тут же одернул руку. Поправил кружевную манжету. Медленно пододвинул деревянную подставку. Парень будто боялся сделать жест, выходящий за рамки протокола. Михаил наблюдал за процессом с жадным блеском в глазах. Когда гиря наконец оторвалась от стола, у него аж пальцы задрожали — так хотелось перехватить палку и проверить сопротивление самому. Ламсдорф чуть повернул голову, и младшего брата снова парализовало.

Я скрипнул зубами и продолжил урок, хотя уже понимал, что мы летим в кювет.

Продемонстрировал блок. Завел шнур. Велел Николаю тянуть, придерживая противовес. Старший выполнял инструкции с точностью часового механизма и ни разу не поинтересовался, почему изменение угла меняет нагрузку. Михаил переводил отчаянный взгляд со шкива на гирю и на меня. Вопрос буквально горел у него на лбу, в дрожащих пальцах, в этом подавленном порыве вперед.

Передо мной сидели выдрессированные щенки, которым вбили в головы цену любой ошибки. От деревянной осанки Николая у меня самого заломило поясницу. Михаил еще трепыхался, но каждый его порыв сверялся с генеральной линией наставника.

Поначалу я решил что им просто плевать. Но потом стало тошно от самого себя. Они не игнорировали знания. Они банально боялись к ним прикоснуться.

Воспитатель тоже почуял, что академический процесс дает сбой. Отложив бумаги, он включил голос.

— Ваши высочества, господин Саламандра оказывает вам любезность. Наука требует прилежания. Без прилежания немыслимы ни долг, ни государственное служение.

Николай окостенел. Михаил оборвал зрительный контакт с механизмом и уставился в столешницу. Все, можно сворачивать удочки. Потащи я их сейчас дальше по программе, в памяти ничего не осядет.

Я сбросил рычаг на стол и убрал руки в карманы.

— Господа, на сегодня хатит.

Николай дернулся. Михаил вскинул глаза с таким испугом, словно под столом рванула петарда. Ламсдорф медленно, как орудийная башня, повернулся ко мне.

Воспитатель недовольно поджал губы.

Я перевел взгляд на вжавшихся в стулья братьев.

— Сегодня можете спрашивать о чем угодно. Про паровые машины, стекловарни, дороги, пушки — без разницы. Ваш интерес — мой ответ. Это такой урок теперь. На проявление любознательности.

Ламсдорф оперся о подлокотники, намереваясь встать.

— Господин Саламандра…

Я обозначил полупоклон, пресекая дискуссию на корню.

— Сделайте одолжение. Позвольте мне довести урок до конца.

Несколько секунд мы буравили друг друга взглядами. Николай сидел ни жив ни мертв, а Михаил, казалось, вообще перестал дышать. Наконец наставник грузно сел обратно в кресло.

Дети молчали.

Мальчишкам, которых дрессировали отвечать по стойке смирно, нужно время, чтобы поверить в отсутствие подвоха.

Николай сломался первым.

— А если… не по регламенту?

— Сегодня регламента нет, ваше высочество.

— И с нас не взыщут с нас после? — еле слышно выдавил Михаил.

Ламсдорф угрожающе заскрипел креслом, но я перехватил инициативу.

— Взыщут с меня. Это моя идея.

Младший затравленно зыркнул на наставника, потом на меня. И вдруг, пересилив страх, потянулся к блоку, крутанул пальцем шкив, дернул шнур и нахмурился — на этот раз от реальной загадки.

— Если веревку через это мелкое колесико пропустить, тянуть легче. Почему? Колесико-то крохотное.

Николай хотел было поправить корявую формулировку брата. Я тормознул его жестом.

— Вопрос идеален.

Михаил густо покраснел, пальцы с шнура не убрал. Старший посмотрел на него с облегчением. Я сгреб в кучу гирю, шнур и добавочный блок, пододвигая к ним.

— С этого и начнем, — сказал я. — Не с заумных формул, а с того, что вы сами нащупали руками.

И тут я поймал себя на мысли, что «московская записка» забылась.

Мы долго беседовали о механике, о ювелирном деле, потом перешли на простые темы.

Николая я грузил цифрами, Михаилу обеспечивал тактильность. Стоило развести потоки, как у обоих включились мозги. В своей мастерской я практиковал это годами, и какого лешего во дворце кто-то скатился в унылую зубрежку и муштру — загадка.

— А правда, — встрял Михаил после короткой заминки, — что вы делаете вещи, которые государыня потом все равно утверждает?

Николай сверкнул на брата глазами. Приехали. Великосветская болтовня сочилась во дворце изо всех щелей. Дети не виноваты, что взрослые не умеют держать язык за зубами.

— Императрица признает пользу, — ответил я. — Ювелиру логичнее делать надежный проект, чем уповать на личное обаяние. Харизма — паршивый инструмент.

Младший хитро прищурился.

— А если вещь красивая?

— А толк от красоты? Польза заставляет этой вещью работать.

Старший обкатал эту мысль в голове, Михаил набрал в грудь воздуха для новой порции вопросов, но внезапно выдал:

— А когда вы женитесь?

Вопрос прозвучал в лоб. Николай одеревенел.

Московская депеша во внутреннем кармане словно вспыхнула.

Передо мной сидел ребенок, который впервые за долгое время не побоялся задать прямой вопрос.

— Жениться, ваше высочество, имеет смысл тому, кто бывает дома, —ответил я. — А с этим у меня пока проблемы.

Михаил сник. Николай посмотрел на меня — и в его взгляде читалась попытка взрослого человека взвесить чужой конфликт службы и личной жизни. Развивать тему я не стал. И без того сболтнул лишнего.

До конца занятия мы так и не вернулись к моим личным вопросам. Я собирал инвентарь нарочито медленно, давая им наиграться с железом.

Я защелкивал замок на ящике с моделями, когда в дверях вырос камер-лакей. Поклон Ламсдорфу за порог — и из-за спины слуги выплыла Мария Федоровна.

Опираясь ладонью о спинку стула, государыня заявила:

— Удивительные нынче пошли дворяне, Григорий Пантелеевич. Готовы дневать и ночевать в мастерских, лишь бы сбежать от тихого семейного счастья.

О как. Знала она про якунчиковские дела или просто ткнула наугад — неважно. Снаряд лег точно в яблочко. Пальцы сами дернулись к лацкану, где пряталась записка, но я вовремя вцепился в металлическую саламандру на трости. Сначала Михаил с его прямолинейным «когда женитесь», теперь эта искушенная дворцовая хищница.

Оправдываться или лезть в бутылку я не собирался. Любая искренность дала бы ей ниточку для дальнейших манипуляций. Пришлось выдать эталонный поклон.

— Ваше величество, тихое счастье требует от мужика ювелирной изворотливости. Сломавшуюся машину всегда можно разобрать на винтики при свидетелях и найти причину. С собственной семьей такие фокусы не проходят.

Я неловко пожал плечами прикидываяс увальнем.

Она молчала секунду, а после расхохоталась. Причем неприлично громко. Видать, я ее уже настолько достал своим нежеланием жениться на ее кандидатках, что ее уже веселит это. Она покачала головой и удалилась.

Выйдя в дворцовый коридор с тяжелым ящиком в руках, я изо всех сил старался удержать на лице нейтрально-деловую маску. Обычная дворцовая реакция: сначала ты на автомате закрываешь за собой дубовую створку, и лишь потом спина покрывается холодным потом от осознания, по какому тонкому льду ты только что прошелся.

Зашагав к выходу, я начал мысленно тасовать вечерний график. Затребовать отчет у Архипа. Сверить полигонные отстрелы. Скинуть в цех чертежи новых деталей. Пересечься с Борисом. Разобрать смету… Я прокрутил этот список дважды. Споткнувшись на имени «Архип», мысленно выругался и начал заново.

У высоких арочных окон, выходящих в сгущающиеся сумерки, я притормозил — якобы поправить перчатку. Рука предательски потянулась во внутренний карман сюртука. Жестким усилием воли я заставил себя не трогать проклятую бумажку. Незачем перечитывать два слова, которые и так выжжены на сетчатке.

Перехватив поудобнее ручку ящика, я ускорил шаг. Дел на вечер по горло. Спасемся работой.