Глава 8

Молча вытянув из кожаной папки несколько листов, Борис Юсупов веером бросил их поверх расстеленной на столе карты западных губерний. Макулатура самая разношерстная: торопливая купеческая вязь, плотная страница с колонками цифр, заляпанный жиром обрывок ведомости, сложенная записка с застрявшей на сгибах дорожной пылью.

Кабинет к вечеру подостыл, хотя в камине еще теплились угли. В коридоре дежурил Иван. Присел на низкий табурет, уложив свою палку на колени. Толстой оккупировал кресло у стены. Мокрые перчатки граф просто швырнул на подоконник, дорожный сюртук не расстегнул. Внешне Федор Иванович сохранял вальяжность.

Юсупов нависал над столом, дожидаясь, пока я вчитаюсь в донесения.

— От моих людей, — бросил Борис. — Варшава, Данциг, Белосток, почтовые тракты. Сведения тащат приказчики и поставщики фуража. Кое-кто из купцов торгует с обеими сторонами.

«Овес в Варшаве поднялся в цене втрое, берут без торга». Дальше шли перечни партий сена, лошадей, ременных мастерских. Один докладывал про оптовую скупку упряжных коней — осматривают в спешке, платят звонкой монетой прямо на месте. Другой жаловался на шквал заказов от колесников, вынужденных выгребать подмастерьев из соседних местечек. Третий доносил про бочаров, которых ветром сдуло на казенные подряды.

Закончив чтение, я задумчиво уставился в точку. Сплошная проза жизни: овес, кожи, железо, тележные оси.

— Вы видите картину, — произнес Борис. — Там, где внезапно выгребают овес по конским ценам, готовится движение. Там, где колеснику отваливают задаток на месяц вперед, явно не собираются ждать у моря погоды.

Я сдвинул первый лист.

— Ошибки в числах есть?

— Конечно, один кричит о десяти тысячах волов, сосед режет цифру вдвое. Мелкие поставщики раздувают объемы, набивая себе цену, осторожные — занижают. Общий порядок от этого не меняется.

Тут ожил Толстой. Выудив из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист, он подошел к столу и молча припечатал его к юсуповской стопке. Совсем другой коленкор: идеальные поля, каллиграфический почерк, обтекаемые формулировки.

— Это уже по другим сведениям, — предупредил граф. — Про источник не спрашивай.

«Интендантские приготовления», «усиленная закупка фуража», «перемещение обозных средств». Каждая строка кричала о беде.

— От Михаила Михайловича… — прошептал я.

Толстой не сделал вид, что ничего не слышал.

Я сгреб казенную бумагу к купеческим отпискам. Разнобой в цифрах, разумеется, дикий, зато вектор один. Товарищи негоцианты чуяли движение денег, штабные фиксировали переброску складов — все это смердело большой кровью.

— Да уж, — резюмировал я. — При таком размахе погрешность в двадцать тысяч штыков роли уже не играет.

Бориса вздохнул.

— Неужели их будет настолько много?

Я придавил ладонью расстеленную бумагу, под пальцами прятались дороги от Варшавы к Неману, уходящие на Вильно, Минск и Смоленск. Совсем недавно для световой инсталляции во дворце я расписывал их.

Потомки испишут про эту кампанию целые библиотеки. Умники в кабинетах будут спорить до хрипоты, кто маневр проспал, кто форсировал реку не там, а кому следовало бы окапываться у Дриссы…

— Французы запускают исполинскую рубку. Этому механизму потребуется жрать: хлеб, фураж, подковы, ремни, обозные телеги. Если махина сдвинется с места, она выметет подчистую все на своем пути.

Толстой прочистил горло.

— Есть еще кое-что.

Мы с Борисом выжидательно уставились на графа, тот не спешил. Обойдя стол, он задержался у камина, потянул руки к остывающим углям и лишь затем вернулся к картам. Федор Иванович явно подбирал формулировки.

— В канцелярии интересуются твоим мнением о надвигающейся буре, — выдавил он. — Михаил Михайлович полагает, ты способен оценить практическую сторону дела, пока остальные упражняются в рисовании красивых диспозиций.

— Практическую?

— Именно. Связь, обозы. После твоей совместной работы с Ермоловым, он высокого мнения о твоих прикидках. И в первую очередь его интересует пневматика.

Я покосился на Бориса, но князь остался невозмутим. После визита к Александру наивно было ждать секретности. Император в курсе дел в Архангельском, Аракчеев тоже не молчал.

— Интересуются степенью готовности, — осторожно гнул свое Толстой. — Наличием обученных людей. Требованиями к снабжению и реальной пользой в случае… войны.

Взяв со стола бракованный баллон, я покрутил его в пальцах, занятная штука. Внутри заперта капризная сила, зато снаружи — просто цилиндр. Штабным чинушам только дай волю, тут же тиснут сургучную печать, прикрепят ответственного и радостно отчитаются о внедрении передового средства.

В памяти некстати всплыла Элен.

Темная дворцовая галерея, сквозняк от окна, блеск ее платья. Короткие обрывки фраз… Тогда мне показалось, ею двигал страх, желание удержаться поближе к тем, кто еще не потерял голову. Теперь же сквозь эту картинку как мне кажется проступали уши Сперанского.

Красивая комбинация. Дать ей наводку, которую она принесет мне и понаблюдать за реакцией. Сперанский отлично знает, что Элен умеет слушать.

Я вскинул глаза на Толстого. Граф выдержал взгляд.

— Поверь, Григорий Пантелеевич, мне эта роль поперек горла.

Сказано было с негодованием, чуть ли не брезгливо. Толстой оказался в паршивом положении.

— Меня попросили зайти именно потому, что мы можем говорить без политесов, — добавил Толстой.

Юсупов задумчиво постучал ногтем по столу.

— Государь дал нам гарантии, мы поручились за результат. Если начнем молчать, доверие Александра Павловича быстро испарится.

— Зато если выложим все карты на стол, Отряд мигом переподчинят какому-нибудь паркетному генералу, — парировал Федор.

— Значит, придется пройти по грани. — Борис был на удивление спокоен. — Обозначим границы, расскажем о пользе, но без точных цифр и шапкозакидательства. Император вправе знать, что зреет под Москвой.

Вернув баллон на стол, я шумно вздохнул. Толстой со вздохом уселся обратно в кресло.

— Наверху мыслят просто: есть ружье — назначай командира и пускай в дело согласно уставу.

— Железки сами по себе не стреляют. Работают люди.

— Вот это и надо растолковать канцелярии.

Мой взгляд зацепился за прошкин листок с перечнем. Кривые колонки: стволы, насосы, прокладки, морозные отказы, живые стрелки.

Я устало заявил:

— Начнем с азов, господа. Для штыковой атаки есть мушкет, для редута — пушка. Наш инструмент требует и точности, и людей, которым позволят ломать армейские правила.

Подтянув к себе потрепанный журнал испытаний, я раскрыл его на таблицах с номерами баллонов. Борис навис над столом, вглядываясь в записи. Толстой тоже покинул свое кресло, снова вскочил. Графа интересовали данные напротив каждого выстрела: дистанция, падение траектории, задержки клапанов.

— В линейном пехотном строю эта игрушка превратится в обузу, — заявил я. — Слишком много возни. Баллоны, насосы, деликатная смазка, стерильность при разборке. Человек должен четко понимать, ради чего каждую мелочь описывают в книге. Обычному рекруту выдали патроны, кремень, шомпол — и марш в шеренгу. С пневматикой подобное не сработает.

Повертев в пальцах задубевшую кожаную прокладку, Толстой скептически хмыкнул.

— Из-за этого лоскута срывается выстрел? Прошка про него говорил?

— На морозе кромка каменеет, воздух травит из всех щелей, и пуля клюет носом. В натопленном тире механизм работал как часы. Зато на снегу мы с треском провалили третью серию. После этого я заставил парней менять баллоны прямо в рукавицах. Один выронил пулю, второй запутался в ремнях, третий сбросил перчатку и через минуту уже не чувствовал собственных пальцев. Пришлось заказывать отдельно перчатки.

Князь провел пальцем вдоль колонки с нормативами перезарядки.

— Выходит, требуется единообразное снаряжение и порядок укладки.

— Именно. Стрелок должен выхватывать сменный баллон вслепую. Каждый винтик крутится на своем месте. Только так рождается скорость.

Я пододвинул Борису новую прокладку, вымоченную в экспериментальном составе. Он молча приложил ее к старой, демонстрируя разницу Толстому.

— Вся эта муштра с цифрами дает специалистам возможность делать свою работу. Отличный стрелок приносит пользу точным попаданием, механик — герметичным клапаном, ваши люди — свежей лошадью на перегоне. Сложите это вместе, и получите результат, который обычный полк при всем желании не выдаст.

Взяв ручку, я обвел узкую горловину дороги у речной переправы.

— Помните наши баталии в «штабе»? Черный порох — это всегда густое облако дыма и вспышка. Грохот выстрела поднимет на уши всю округу. Пневматика тоже щелкает, однако засечь позицию стрелка сложнее. Особенно если он засел в кустах, овраге или у воды. Заряжая штуцер, солдат выпадает из реальности. Наш человек успевает спокойно сменить укрытие или добить цель.

— Цель, — эхом отозвался Толстой.

Я оперся ладонями о стол.

— Фельдъегери с секретными пакетами. Штабные офицеры. Проводники, ведущие колонны по незнакомой местности. Разведка на почтовых трактах. Артиллерийский специалист, без которого захлебнется переправа. Мы это все уже обсуждали.

Толстой перевел взгляд на отмеченный перекресток.

— Человек с депешей чаще всего даже не успевает осознать, откуда прилетела смерть.

— Зато его задержка может спасти сотни наших солдат. Представь, Федор Иванович, что целый вражеский корпус простаивает сутки из-за одной пропавшей бумажки.

Борис шумно выдохнул и потер переносицу. Для человека его круга война всегда измерялась честью, знаменами и красивыми маневрами на равнине. Но Отряд уже не раз доказал, что нельзя остаться в белых перчатках на такой войне.

Я провел ручкой короткую дугу между двумя трактами.

— Сила Бонапарта — в координации. Один корпус давит с фронта, второй заходит во фланг, связь обеспечивают эстафеты. Приказ доставлен секунда в секунду — махина бьет кулаком. Курьер сгинул? Штаб замирает, отправляет дублеров, проверяет слухи. Теряется драгоценное время. В начале кампании эти потерянные французами сутки могут дать Багратиону шанс на соединение армий.

Перехватив мою ручку, Юсупов поставил жирный крестик возле почтовой станции восточнее границы.

— В таком случае наши машины нельзя держать вот здесь, здесь и здесь. Если пустить «Аврору» курсировать между штабами, она потянет на себе дубликаты приказов. При отступлении мы вывезем документы втрое быстрее любой телеги.

Князь рассуждал вслух, осторожно прощупывая новую для себя территорию. Я не лез с подсказками, позволяя ему самому сложить картину.

— В точку, — кивнул я. — Любой технике нужны станции, проверенный фураж, толковые кузнецы, склады с осями. Без надежного тыла «Аврора» превратится в дорогую игрушку, увязшую в первой же колее.

Толстой снова повертел в пальцах прокладку и бросил ее к баллону.

— В канцелярии мыслят так: докажешь пользу — вещь немедленно заберут в ведомство. Назначат начальника, спустят циркуляры.

— Потому что типичный генерал, воспитанный на шагистике и залповом огне, загонит инструмент в привычные рамки. Начнутся смотры, равнение в линию и рапорты. Для линейной пехоты это благо, но не для нас. У нас отнимут главное.

— Самостоятельность?

— Свободу действий в рамках поставленной задачи. Нам нельзя болтаться в поисках приключений. Дали приказ, обозначили цель, назначили сроки — а дальше стрелок сам выбирает маршрут и тактику. Вы же не стоите над душой у краснодеревщика, указывая, под каким углом держать стамеску.

Борис с сомнением покачал головой.

— Григорий Пантелеевич, вы требуете невозможного.

Я прикрыл глаза.

— Мне нужен официальное разрешение на работу Отряда в грядущей бойне. Прямое подчинение государю или его личному представителю. Четко очерченные задачи. А внутри этой системы — мой устав, мои бойцы и мои техники. Никакой передачи стволов артиллерийским чиновникам. Никакого размазывания уникальных стрелков по пехотным полкам. Обойдемся без красивых сводных команд.

Юсупов отложил ручку. Князь явно прокручивал в голове сцену в императорском кабинете, где он озвучит сказанное мной.

— После моих заверений перед Александром Павловичем подобный ультиматум прозвучит подозрительно. Автономный вооруженный отряд, собственные машины, независимая связь… Даже моего влияния может не хватить.

Граф тяжело откинулся на спинку кресла.

— Военное министерство вцепится хотя бы в сами винтовки.

— Пусть лучше вцепятся в инструкции по их применению, — парировал я. — Железо без методики мертво. Если империи нужен результат, придется сохранить сформированную команду. Наша система выдергивает лучших людей из казарменного болота. Их единственная задача — бить точно в цель и обеспечивать движение, пока неповоротливая армейская махина только разворачивается.

Толстой с нажимом провел ладонями по лицу.

— А если не дадут разрешение?

Хлопнув обложкой журнала, я придавил его листком со штатным расписанием.

— Прикажут свернуть самодеятельность — подчинюсь и найду другое место, где смогу приносить пользу. Если же прямого запрета не последует, Наши парни уйдут на запад вместе с обозами, госпитальными телегами и курьерской службой князя Юсупова. Еще и вывеску придумаем благонадежную, а работу сделаем ту, которую умеем.

— Сперанский может расценить это как самоуправство.

— Вот поэтому я и хочу выбить разрешение до первых выстрелов. Мне нужно выйти на тракт с развязанными руками, а не прятаться потом по кустам.

Борис долго изучал испещренную пометками бумагу.

— Мои приказчики начнут готовиться немедленно. Станковые лошади, фураж, ремонтные базы, скрытые ночевки.

Смахнув со стола крошки засохшей смазки, Толстой отодвинул прокладки и потянулся за шляпой. Тема пневматики далась ему тяжело. Боевого опыта у графа хватало с избытком, чтобы осознать простую вещь: за красивыми словами о перехвате курьеров кроется грязная резня, за которую крестов на шею не вешают.

— И еще, Федор Иванович, — привлек я к себе его внимание.

Граф уставился на меня, Борис тоже заинтересованно уставился на меня.

— Передайте Михаилу Михайловичу, что я настоятельно рекомендую привести в порядок бумаги. — Увидев недоуменный взгляд обоих соратников, я уточнил. — Возможна его опала, арест, выемка документов…

Толстой начал нервно натягивать перчатку. Довел до половины пальцев, сдернул и швырнул на подлокотник. Видимо, в его кругах слухи уже циркулировали, и мое предупреждение подтвердило худшие опасения.

— Ты слишком уверен, Григорий Пантелеевич.

Юсупов переводил взгляд с меня на графа. Князь на собственной шкуре прочувствовал, как быстро полезный государству человек обрастает шпионами и завистниками.

— Растолкуй все же, — потребовал Толстой.

— Сперанский всем поперек горла. Родовитая аристократия презирает поповича-выскочку, канцелярские крысы до дрожи боятся его реформ. Армейские терпеть не могут штатского, лезущего в их дела без сабли на бедре. На носу кампания, и государю потребуется лояльный тыл, а не шипящий клубок змей за спиной. Михаил Михайлович — сакральная жертва, чтобы успокоить элиту.

Граф снова схватил многострадальные перчатки.

— Он ведь лично опекал вас.

— Я в курсе.

— И Элен…

— Догадался.

— И после всего этого ты пытаешься его предупредить о западне?

В голосе Толстого было искреннее недоумение, видимо в его системе координат за такие фокусы вызывали к барьеру.

— Пытаюсь, — кивнул я, тяжело опираясь обеими руками на трость. — Этот интриган держит в голове столько нитей управления, сколько весь Кабинет министров не соберет в архивах. Бесит страшно, но такие управленцы государству сейчас необходимы. Прагматика, Федор Иванович, прагматика. Его польза перевешивает мое личное раздражение.

Тут подал голос Юсупов:

— Императору об этом докладывать нельзя. Тем более от лица барона.

— С чего бы? — прищурился граф.

— У нас тут и так неофициальный оружейный завод, логистика, своя картография. Если Григорий Пантелеевич еще и в оракулы заделается, предсказывая падение высших сановников, нас обложат в три кольца.

— А я, значит, на роль вестника в самый раз?

— Вы вхожи в кулуары. Можете шепнуть как следует.

Толстой криво усмехнулся. Сделав пару нервных шагов от окна к камину, он сгреб шляпу с кресла и постучал перчатками о бедро. Граф явно не горел желанием влезать во всю эту политическую грязь, да вот только поздно уже, раньше надо было думать.

— Если решусь передать, Сперанский непременно поинтересуется: с чего бы ювелир лезет в высшую политику?

— Ответьте, что моя профессия — искать изъяны в сложных конструкциях. Сейчас самое слабое звено в государственной машине — человек, которого радостно толкают в пропасть со всех сторон. Свалится он — потянет за собой налаженные связи.

— Спросит про твою выгоду.

— Моя выгода — чтобы его аппарат выжил. Кресло министра отбирается за секунду, а вот толковых исполнителей нужно долго нарабатывать.

— Рассуждаешь, как об арьергардных боях.

Уголки губ Толстого дрогнули в подобии улыбки.

— Ладно, пересекусь без лишних ушей — шепну. Но учти, Григорий Пантелеевич: после такого демарша он посмотрит на тебя под другим углом. Раньше ты был просто опасным. Теперь задумается откуда у ювелира такой кругозор.

— Он и без того слишком любопытен.

— Станет еще хуже.

— Пусть сначала избежит ссылки, а потом хоть завалит вопросами.

Граф промолчал. А что тут скажешь?

Гости поднялись.

В дверях Юсупов притормозил.

— Маски сброшены, Григорий Пантелеевич.

Я облокотился на дверной косяк.

— Выжить бы для начала во всей этой кутерьме.

Борис хмыкнул и шагнул за порог. Толстой, нахлобучив шляпу, кивнув на прощание. Едва Иван прикрыл за ними дверь, я вернулся к столу. Сгреб в кучу сводки, закрывая карту надвигающейся катастрофы. Залпом выпил остывший чай.

Придвинув лампу ближе, я расправил Варварину смету, а рядом пристроил чистый лист. Карты манили, хотелось снова уткнуться в переправы и тракты, где скоро будут перемалывать тысячи жизней, но я силой заставил себя сфокусироваться на цифрах. Сейчас ничем не поможешь, есть насущные проблемы. Войну выигрывает тот, у кого в нужный момент под рукой окажутся запасные тележные оси, сухари и перевязочный материал.

Варвара с моим самолюбием не церемонилась. В первой же строке зиял императорский заказ: двести тысяч рублей. Двор ахал восторгаясь изяществом новогоднего проекта. Я же видел астрономические счета за горный хрусталь, литье, запоротые заготовки и собственные средства. Ведь поверх казенных денег я вбухал еще тридцать тысяч из своего кармана. Варвара жирно подчеркнула эту цифру двумя линиями.

Радовало только, что мне заплатили двести тысяч за этот заказ. Итого: сто семьдесят тысяч прибыли. Маловато, ведь за полгода мог заработать больше, делая и другие заказы.

Да, подвалы не ломились от серебра после показа «Дыхания Империи», зато теперь у меня были актуальные данные и дубликат системы с проекцией карт — для Архангельского.

Ниже шли готовые изделия и сырье. Камни, ювелирка, продукция гранильной фабрики. Общая капитализация подбиралась к миллиону. В принципе, можно было заложить часть алмазов или скинуть готовые гарнитуры через доверенных скупщиков. Взамен получить звонкую монету, обозных лошадей или металл. Однако торгаши сразу учуют маневр, дернешься — и цены упадут.

Текучка вроде калейдоскопов, самопишущих перьев Кулибина и частных заказов приносила стабильный, хоть и размазанный по времени доход. Если сейчас угробить легальный бизнес ради военного рывка, к лету останусь с грандиозными планами и пустой казной.

Самый тоскливый раздел — долговые обязательства. Зарплаты мастерам, закупки кожи для клапанов, пневматика, курьеры, тренировки стрелков. Благо, Архангельское финансирует сам Юсупов, разгружает мои бюджет. Под всем этим великолепием Варвара вывела красными чернилами: «Расширение без покрытия опасно». Я усмехнулся. Прагматичная женщина.

Первой мыслью было тупо загнать в кубышку побольше серебра. Рефлекс любого нормального человека накануне катастрофы — отгородиться от нее мешком денег. Я представил себе июльскую распутицу, никакое серебро не поможет, если на почтовой станции нет свежей лошади и раненому не полегчает от золота, если для него не припасли чистых бинтов и спирта.

Значит, надо закупать.

Логистика и связь. Вязьма, Дорогобуж, Можайск, Москва, Тверь. На каждой точке нужно легальное, ничем не примечательное хозяйство: пара крепких лошадей, телега, запас ремней, овес и свой человек при трактире. Юсупов нечто подобное будет делать, значит надо скооперироваться. По бумагам — обеспечение курьеров Саламандры, на деле же — готовые базы для переброски снайперских групп.

Ремонтные комплекты. Закупать наборами: колесная ось, ступица, подковы, деготь. Дорого, да, но представив наглухо вставший из-за сломанной телеги обоз, я накинул еще десяток комплектов на московское направление.

Медицина. Корпия, уксус, лубки, хирургический инструмент. Хотелось забить склады под завязку, потому что фантазия тут же подсовывала грязные лазареты и стонущих солдат. Я остановил себя. Выделил ровно ту сумму, которая не пустит по миру остальные проекты.

Последний пункт — резервный фонд. Серебро открывает двери кузниц среди ночи и покупает лошадей у самых упертых крестьян. Расход должен быть только по моему приказу или личному слову Варвары.

Западные приграничные склады я вычеркнул сразу. Все серьезные запасы — только в глубоком тылу. На передовой держать надо то, что можно быстро увезти или, в крайнем случае, сжечь дотла. Не хватало еще снабжать французов нашим овсом.

Добравшись до московских контрагентов, я споткнулся. Ручка вывела «Якунчи…», и рука остановилась. Я отложил испорченный лист.

У Якунчикова были подводы, склады, связи. Так, не надо смешивать личное и необходимое. Я быстро набросал инструкции.

Подведя итоговую черту под сметой, я прикинул общую сумму, соединил ее стрелкой со словом «Время» и только тогда выпустил из пальцев авторучку.

Война на пороге.