Глава 9

Интерлюдия.

Мальмезон. Март 1812 года

Приняв у садовника тяжелые ножницы, Жозефина срезала сухую ветку розового куста.

Месье Леконт поспешно отступил на полшага. Ранней весной земля еще дышала холодом, сырость тянулась вдоль дорожек, быстро пробираясь сквозь тонкие перчатки. Эту зябкую нерешительную пору Жозефина недолюбливала, хотя ежегодно ждала пробуждения природы.

— Режьте вот здесь, месье Леконт, — она указала кончиком ножниц на свежий срез. — Оставите выше — ветка станет тянуть сок впустую.

— Слушаюсь, ваше величество.

Уголки ее губ дрогнули в усталой искренней улыбке. Розы неизменно требовали внимания, мужчины тоже, разве что с розами чаще удавалось добиться толку.

Возле дорожки уже дожидались плетеное кресло, небольшой столик и подставка для ног. Среди утренней почты и фарфоровой чашки лежал темно-кожаный футляр, принесенный из спальни по особому распоряжению. Творение русского мастера бывшая императрица все последние месяцы таскала за собой. Выставлять его в салоне она остерегалась, гости принялись бы хватать ее руками, вертеть и задавать глупые вопросы.

— Давайте сюда, Амели.

Щелкнула застежка, в сторону ушла мягкая ткань. Пальцы тронули нижний пояс с крошечными женскими фигурками, нащупывая ту самую, особенную. Изначально Жозефина планировала лишь мельком взглянуть на безделицу и вплотную заняться почтой. Вышло как всегда: Саламандра пожирал ее время.

Она поднесла вещицу ближе к лицу. При прямом ракурсе глаз выхватывал блеск золотых граней, эмалевые полосы да затейливую путаницу узоров. Местный столичный ювелир наверняка слепил бы из этого симпатичную пустышку, приправил щепоткой банального смысла и успокоился, но не Саламандра. Этот русский заставлял вглядываться до рези в глазах.

Чуть довернуть основание — и на гранях проступает ее собственное лицо. Лоб, линия щеки, умиротворенный овал, которым придворные живописцы наделяли ее из подхалимства. Взглянув на портрет, Жозефина не испытала женского триумфа, Мастер вытащил наружу слишком много правды. И пусть ни единый штрих прямо не кричал о возрасте, разводе или бессонных ночах над замусоленными письмами — все это читалось между строк.

Сдвиг в другую сторону открывал профиль Бонапарта.

В груди предательски екнуло, Жозефина раздраженно прикрыла глаза, переводя дух, и со стуком опустила драгоценность на стол. Столько лет прошло, столько воды утекло, а один знакомый упрямый подбородок в золотом сечении все еще способен начисто испортить ей утро.

— Ваше величество прикажут подать парижские письма? — осторожно подала голос служанка Амели.

— Позже. Пусть Леконт закончит с кустами. И принесите шаль, холодно.

Служанка кинулась исполнять распоряжение. Оставшись наедине с нераспечатанными конвертами, Жозефина поймала себя на мысли, что давно должна была возненавидеть эту вещь. Увы, не получалось.

История заказа закрутилась задолго до этого мартовского утра. Еще в бытность Коленкура послом в Петербурге она ясно дала понять, что желает заполучить еще одну работу скандально известного Саламандры. Обставлено все было с изяществом: бывшая правительница Франции изъявляет волю, дипломат передает просьбу, ювелир почтительно берется за инструмент. Под такой толстой официальной оберткой никто бы не разглядел личной прихоти.

А прихоть была. Жозефина успела изучить почерк этого дикаря. Его первая работа поразила ее отсутствием грубой лести и купеческого размаха, которым так славился Север. Вещь создал человек, понимающий женщину. Вскоре ей захотелось заполучить в Мальмезон и самого мастера, в свой круг. Поближе к людям, умеющим ценить прекрасное.

Она давно привыкла приручать таланты лаской, звонкой монетой и иллюзией свободы. Мальмезон притягивал художников и ученых. Жозефина уже нарисовала в голове картину, в которой Саламандра получает в Париже шикарную мастерскую и доступ к ее личным коллекциям. Поначалу, разумеется, поломается для вида, затем приедет погостить, а после — оставит здесь ученика и будет возвращаться.

Вместо этого русский выполнил заказ и остался в своей заснеженной глуши.

От одной этой мысли губы императрицы сжимались в тонкую линию. Мужчины обожают распинаться о собственной независимости, пока им не предложат достаточно просторную клетку. Саламандра судя по всему внимательно изучил прутья, еще и оценил качество позолоты, а после с усмешкой прошел мимо.

Когда шкатулку с готовым заказом впервые внесли в малую гостиную, Жозефина пребывала в превосходном расположении духа. Отослав прислугу, она вскрыла упаковку. Внутри обнаружились аккуратные складки из темной ткани и короткая записка: заказ исполнен, рекомендуется рассматривать при боковом свете. От этой нарочитой северной вежливости сводило скулы.

— Заставляет нас трудиться даже ради того, чтобы просто восхититься его работой, — бросила она тогда.

— Видимо, русские мастера обожают тайны, ваше величество, — ответила камеристка.

— Любой толковый мастер обожает тайны, моя дорогая. Просто самые умные знают, кому их продавать.

Поначалу овал вызвал недоумение. Роскоши и технической сложности хватало с избытком, смысл упорно ускользал. Пришлось придвинуть подсвечник, поиграть с углами, затем подойти к окну. И только тогда из узких граней вынырнуло ее собственное лицо. Жозефина удовлетворенно улыбнулась, перехватила золотой край покрепче и повернула основание.

Показался Наполеон. Улыбка застыла.

— Ваше величество… — испуганно ахнула из-за плеча камеристка.

— Да уж. Он понял мою просьбу даже слишком буквально.

С того дня эта вещь поселилась на ее письменном столе. При свечах, в пасмурный полдень или у растопленного камина мастер заложил в металл крошечные изменения облика. Эти метаморфозы злили ее.

Крошечный секрет поддался не сразу, Жозефина несколько дней крутила в руках нижний пояс. Она заметила разницу в развороте руки одной из крошечных дев. Бывшая императрица стянула перчатку, подцепила ногтем выступ и мягко надавила, фигурка отъехала в сторону, открывая глубокий узкий паз.

Внутри лежал туго свернутый бумажный клочок.

Развернув послание, она опустилась в кресло.

«Здесь могла быть смерть для всех, кто склонился над даром. Не всякое действо достойно русского ответа. Мы умеем больше, чем показываем».

Строчки пришлось перечитать трижды, Жозефина резко поднялась, прошлась до окна и обратно. За дверью стояла мертвая тишина — умница Амели даже не пыталась сунуться в комнату.

Саламандра дал ей пощечину. «Мадам, вы жаждали диковинки — извольте. Вы привыкли покупать гениев, однако талант имеет наглость выбирать сам. И да, мадам, в красивой побрякушке можно спрятать всякое».

Разумеется, на бумаге ничего подобного не было. Ее собеседник оказался слишком хорошо воспитан для прямого хамства и слишком горд, чтобы вилять хвостом. Именно поэтому такой отказ возмутил. Очередная попытка затащить его во Францию выглядела бы жалкой мольбой отвергнутой женщины. Или же он отреагировал так из-за иных причин? Жозефина была в смятении.

И вот теперь, сидя в мартовском саду, Жозефина снова вспоминала эти строки. Вернувшаяся с шалью Амели тактично встала поодаль. За стеклами оранжереи возились с кадками садовники, запах мокрого чернозема мешался с ее тонкими духами. Чуть довернуть — здравствуй, Жозефина. Сдвинуть пальцы — доброе утро, Бонапарт.

Она резко втянула холодный воздух, изо всех сил стараясь сохранить лицо. Ледяная русская наглость. Этот Саламандра мало того, что щелкнул ее по носу, он взял самый личный заказ, расковырял ее главную слабость к человеку, которого она знала лучше всей его хваленой гвардии, и выстроил все так, чтобы бывшие супруги никогда не встретились в одном взгляде.

Подобный подтекст раздражал, он отдавал жестокостью. Парижский интриган наверняка сочинил бы ядовитый мадригал или обернул насмешку в пышный салонный комплимент. Этот же варвар предпочел отмолчаться, заставив ее понимать издевку. Жозефине до зубовного скрежета хотелось окрестить его неблагодарным северным мужланом, лишенным всякого вкуса. Не выходило. Вкуса у мерзавца было хоть отбавляй.

Взгляд скользнул к розовому кусту, где Леконт перевязывал оставленный побег. Отсечешь лишнее вовремя — растение пойдет в цвет. Опоздаешь — все жизненные соки уйдут в пустоту.

За оградой прогромыхала повозка. Кучер натянул вожжи у боковых ворот, заставив Жозефину отвлечься от возни садовника. Скрежет сырого гравия перебросил ее в другое лето — удушливо-жаркое, с настежь распахнутыми окнами малой гостиной. В тот день Арман де Коленкур приехал в Мальмезон почти сразу после своего возвращения из России.

Выдался на редкость тяжелый полдень, слуги задергивали шторы и то и дело таскали ледяную воду, малая гостиная спасала полумраком, на столике дожидались легкое вино, запотевший графин и блюдо с персиками. Коленкур тогда мазнул взглядом по фруктам и тут же отвернулся. Воспитание не позволяло маркизу развалиться в кресле, выдавая изнеможение. Однако предательски дергающаяся жилка на виске его выдавала.

— Вы здорово сдали, — бросила она, едва за последним лакеем закрылась дверь.

— Дорога из Петербурга изрядно выматывает.

— Арман. Со мной можно без политесов.

Дипломат выдавил слабую улыбку. Переход на имя всегда снимал с их бесед придворную шелуху. В отличие от большинства наполеоновских маршалов и министров, Коленкур обладал редким даром, он умел всерьез тревожиться за империю, не скатываясь в театральное заламывание рук.

— Скажу прямо, ваше величество. Россия не прогнется так легко, как на то рассчитывают в Тюильри.

Жозефина наклонила голову набок.

— Из Парижа все видится несколько иначе.

— О, в Париже обожают эти «политическое давление», «военная демонстрация», «разумный компромисс». В Петербурге вежливо выслушают, а затем хладнокровно сделают по-своему. Александр выглядит мягким, но решения принимает железные.

— Вы его уважаете?

— Безусловно.

— А боитесь?

Коленкур сделал глоток.

— Опасаюсь не столько его самого, сколько нашей чудовищной слепоты. Мы смотрим на эту огромную страну с ничем не подкрепленной самоуверенностью.

Спорить не имело смысла. При Бонапарте Жозефина навидалась мужчин, которые после пары удачных кампаний теряли голову.

— А что мой русский ювелир? — она решила сменить тон на более светский.

— Исполнил заказ.

Она насмешливо прищурилась:

— Настолько тяжелый нрав?

Маркиз поставил бокал и уставился в окно. На улице садовник волок тяжелую кадку. Коленкур наблюдал за этой бытовой суетой слишком долго. Жозефина нутром почуяла: вопрос задел какую-то натянутую струну.

— Перед самым отъездом из России произошел один странный инцидент, — наконец произнес он. — Долго сомневался, стоит ли вообще открывать рот, но вам расскажу.

Кокетство мгновенно испарилось. Жозефина сложила веер.

— Что именно?

— Экипаж уже подали. Сундуки привязаны, челядь суетится у подъезда, кто-то сует мне последние бумаги. Обычная кутерьма при отбытии посла: сплошные поклоны, мельтешение лиц, толчея. Я направился к карете и в эту секунду получил тычок в грудь.

Она медленно выпрямилась в кресле.

— Что?

— Выстрел. При этом ни стрелка, ни порохового дыма, вообще никакой вспышки. Даже если звук и был, он потонул в дворовом гвалте. Прилетело вот сюда. — Он прижал пальцы чуть левее центра груди.

— И?

— На жилете расплылось красное пятно. В первое мгновение думал: кровь. В такие моменты человек не склонен к философии — ты просто пялишься на дыру у сердца и ждешь, когда накатит боль.

— Рана?

— Ткань оказалась цела. Пятно краски, идеально круглое и точное. А на коже остался приличный синяк.

Жозефина резко поднялась, она направилась к столу. На попытку встать, она махнула Коленкуру, дозволяя сидеть при даме. Ей требовалось налить воды, хотя в горле не пересохло. Рука дрогнула, тяжелый хрустальный кувшин звякнул о край стакана, расплескав воду на поднос.

— Кто-то из толпы бросил что-то?

— С такого расстояния? В гуще людей? Прямо в грудь? Исключено. Я бы охотно списал все на мальчишескую выходку, ваше величество, но сработано было грамотно.

Жозефина сделал глоток и вернулась в кресло.

— А при чем тут Саламандра?

— Я грешу на то, что вокруг этого мастера крутятся технологии или люди, о которых мы не имеем ни малейшего понятия. Может, умельцы из его мастерской что-то придумали. Или тайная служба Александра. Я ничего не утверждаю, лишь предполагаю.

Бывшая императрица позволила себе толику раздражения:

— Хотите сказать, мой ювелир развлекается стрельбой по дипломатам?

— Я хочу сказать, что недооценивать этого человека опасно.

По спине побежал холодок.

— Возможно, вас хотели запугать.

— В том-то и дело. И поверьте, это пугает сильнее откровенного покушения. Дотянулся краской — без труда дотянется и свинцом. Оставив меня в живых, этот невидимый стрелок вложил мне в голову вполне конкретную мысль.

— Какую же?

— Русские способны достать нужную цель в последнюю секунду, на глазах у толпы, и никто даже не поймет, откуда пришла смерть. Мне любезно позволили увезти это знание во Францию.

Жозефина посмотрела в окно. Сад за стеклом дышал покоем, в любом парижском салоне из этой истории слепили бы забавную историю. Какой-нибудь хвастливый Мюрат заржал бы на весь зал, предположив, что в посла плюнул вишневой косточкой уличный сорванец. Бонапарт, скорее всего, раздраженно отмахнулся бы и потребовал перейти к реальным сведениям.

— Императору не докладывали?

— Вскользь и предельно осторожно, без деталей. Люди зачастую высмеивают то, что не понимают.

— А он? — имя Наполеона даже не требовалось произносить вслух.

— Императору подавай цифры: корпуса, пушки, фураж, маршруты. Доложи я о бесшумном плевке краской — он первым делом поднимет меня на смех и даже не попытается разглядеть угрозу.

Она опустила взгляд. Желание защитить бывшего мужа боролось с пониманием его главной уязвимости. Наполеон мог молниеносно вникать в суть сложнейших кампаний, но отмахивался от необычной угрозы просто потому, что она не сопровождалась грохотом барабанов и маршем гвардии.

— Зачем вы рассказываете это в связи с моим заказом?

— Заклинаю вас быть осторожной.

— Вы меня пугаете, Арман.

— Уж лучше я испорчу вам настроение сейчас, чем потом окажется поздно.

Поздно. Она уже читала послание Саламандры. Жозефина не хотела говорить ему об этом. Именно поэтому она верила в озабоченности Коленкура.

— Думаете, у русского царя появилось тайное оружие?

— Я уверен, что у него появились люди с совершенно иным взглядом на войну. И этот взгляд не предполагает пороховой дым и громогласные атаки. Может, дело в одном гениальном мастере, а может, он успел выстроить целую школу.

— В Париже подобное окрестили бы чертовщиной.

— До тех пор, пока кто-нибудь не получит точно такое же пятнышко. Уже без краски.

Жозефина поежилась.

— Довольно об этом.

— Прошу прощения.

Остаток визита прошел за обсуждением петербургских сплетен. Маркиз описывал вежливость русских сановников, паузы на приемах и уклончивые ответы дипломатов. О Саламандре упомянул вскользь, держится почтительно, мастерская забита учениками, приученными думать головой. Жозефина тогда хмыкнула, заметив, что именно таких самородков ей не хватает для коллекции Мальмезона.

Коленкур уехал, оставив после странное ощущение надвигающейся беды.

Сидя сейчас в кресле, она задумчиво прикрыла глаза. Арман оказался кругом прав, позднее, перечитывая «послание», она убедилась, что Саламандра действительно передал «привет». И вместо пятна на груди всадил фразу: «Здесь могла быть смерть… Не всякое действо достойно ответа».

Хотелось просто списать все на уязвленное самолюбие, обидеться на строптивца, отказавшегося променять снега на ее покровительство. Но перед глазами упорно вставал рассказ Коленкура: суета у экипажа, тычок в грудь и невозможность понять, откуда прилетела угроза.

Жозефина потянулась к самому невзрачному конверту на подносе.

Личные послания ложились сверху, деловые бумаги ждали своей очереди, а тревожные депеши без легкомысленных шелковых лент покоились особняком.

— Чай совсем остыл, ваше величество, — рискнула подать голос служанка Амели.

— Оставьте. Я позову, когда понадобитесь.

Девушка отступила. Лезвие маленького ножа взломало сургучную печать. Берлин молча глотает новые требования, прусские интенданты суетливо подсчитывают муку и овес, торопят подводы. Людей для вспомогательного корпуса и строевых лошадей отдают без жалоб. Из этих строк сквозила покорность животного с опущенными глазами. Пруссаки будут низко кланяться, расчищать дороги и гнать солдат на убой.

Где-то в середине письма мелькнула занятная деталь: на недавнем ужине в одном почтенном берлинском доме при малейшем упоминании России хозяин бледнел и судорожно сводил разговор к премьерам в опере. Направление будущего удара уже ни для кого не являлось секретом.

Следом пошли венские сводки. Здесь правила бал дипломатическая эквилибристика: взаимные обязательства, союзные договоренности, соблюдение приличий между дворами. Пробежав глазами абзац об Австрии, Жозефина невольно вспомнила Марию-Луизу. Молодая кровь Габсбургов обеспечила Бонапарту долгожданного наследника. Тем временем Меттерних плел изящные формулы, пытаясь скрестить собственную выгоду со страхом перед Парижем. Венцы маршировали рядом, но озирались по сторонам.

Взгляд зацепился за строчку о тридцатитысячном вспомогательном корпусе. Война превратилась в интендантскую цифирь. Раз уж Пруссию намертво связали договорами, а Австрию втянули в долю, в окружении императора больше не обсуждали саму кампанию, генералитет искал способ поудобнее устроиться при грядущем дележе.

Кожаная крышка футляра потянула к себе с непреодолимой силой.

Жозефина стянула перчатку с руки и выудила русскую работу на свет. Ковыряться в секретных замках сегодня не было нужды — текст Саламандры въелся в память.

Поймав косую тень от цветочной вазы, она довернула основание. Из золотых граней вынырнуло собственное отражение: овал, спокойная линия губ, застывшее достоинство женщины. Пожалуй, ювелир польстил ей, сделав это лицо более умиротворенным, чем-то, что сейчас пряталось за маской бывшей императрицы.

Поворот. Проступил профиль Бонапарта.

— Мерзавец, — едва слышно, сквозь зубы выдохнула Жозефина.

Каким-то непостижимым образом руки этого несносного русского, созданные творить такое искусство, нащупали ее боль. Попытка поймать ракурс, при котором оба профиля оказались бы рядом, проваливалась всякий раз.

Дорога к крыльцу заняла больше времени, чем обычно. Жозефина шла медленно, футляр оттягивал руку. Лицо обдувало мартовским ветром, от оранжерейных стекол несло зеленью.

Войдя в малую гостиную через боковую дверь, Жозефина жестом указала Амели на письменный стол.

— Распорядитесь, чтобы никто не смел входить без доклада.

— Слушаюсь, ваше величество.

Едва дверь затворилась, Жозефина откинула крышку футляра. Она поставила его на стол, нехотя рассматривая драгоценную вещь.

Устроившись в кресле, императрица обмакнула перо. На самом кончике нависла жирная черная капля. Пришлось раздраженно смахнуть ее о край чернильницы.

А ведь Коленкур обещал привезти из Петербурга перо работы Саламандры, самопишущее. Чтобы не возиться с этой чернильной грязью каждую минуту. Оно бы весьма украсило стол. Снова Саламандра.

Даже эта крошечная, сугубо бытовая деталь связывалась с проклятым ювелиром. Скрытые механизмы, двойные портреты, выстрелы краской и перо, способное писать без макания в чернильницу.

Занеся перо над девственно чистым листом, она остановилась. Умолять Наполеона «не ходите» бессмысленно — это вызовет вспышку раздражения.

«Друг мой, мне доносят вести из Вены и Берлина. Оставим политику Вашим министрам и маршалам. Заклинаю Вас лишь об одном: берегите себя и не презирайте расстояния».

Перо остановилось. Поймет намек? Должен.

«Один петербургский мастер недавно напомнил мне, что суть некоторых вещей открывается, когда смотришь на них сбоку. Простите мне эту нелепую женскую аллегорию. Я слишком хорошо помню те дни, когда Вы позволяли мне говорить с Вами о настоящей цене победы».

Отложив перо, Жозефина перечитала строки. Времена, когда можно было просто войти в кабинет и успокаивающе коснуться его рукава, ушли. Это письмо он, скорее всего, вскроет в перерыве между отчетом о фураже и докладом о перемещении корпусов. Узнает почерк, вспомнит сад в Мальмезоне, возможно, даже тепло улыбнется. А потом навалится свита со своими цифрами, маршрутами и сроками.

Жозефина снова глянула на золотой овал. Сейчас она видела Бонапарта.

Рука потянулась к подписи на письме императору, но отдернулась. Самопишущее перо ей все-таки не помешало бы. Даже в такие минуты приходилось думать о каждой проклятой капле на бумаге.

Жозефина осознавала свою беспомощность, но все равно продолжала писать. Больше всего на свете ее пугала мысль, что на пути в заснеженную русскую преисподнюю рядом с Ним окажутся только те, кто не убережет Его.