Глава 18

— Хватит на сегодня, Даш. Иди домой, поздно уже.

Я понуро киваю Лене, руководителю нашего приюта и убираю в ящик кусачки для когтей. Толку от меня никакого.

— Извини, — смотрю, как Лена обрабатывает свежую царапину. — Не знаю, что случилось с Барсом, он обычно смирно сидит, когда я ему когти стригу.

Мне ничего не отвечают, из тактичности, конечно. Всем известно, что коты как и любые животные прекрасно чувствуют нервозность людей.

Скомкано прощаюсь, обещая прийти во вторник. Я бы многое отдала, чтобы “перепрыгнуть” через понедельник, чтобы завтра никогда не наступило.

Пальцы до сих пор чуть подрагивают, провожу ладонью по губам, это помогает на какое-то время не чувствовать на лице прикосновений Брина. Но стоит только оказаться наедине с собой, в голове тут же всполохами взрываются непрошенные воспоминания. И сердце колотится как оглашенное, хотя я еле ноги передвигаю.

“Дрянь… лицемерная дрянь, которая портит людям жизнь…”

Быстро моргаю, чтобы поскорее стряхнуть слезинку. Нет, я больше не стану плакать из-за его слов, они уже не так больно отдаются внутри, уже не режут меня, как вчера.

И все равно сжимаюсь вся как от ледяного холода, когда снова представляю его искаженное ненавистью лицо. Даже сейчас, когда я вроде как в безопасности, мне хочется спрятаться от невидимого злого взгляда, исчезнуть туда, где я никогда не увижу Святослава Брина.

Мерзавец! Боже, какой же он подонок и негодяй!

Не помню, как вчера добралась до дома. Повезло, что родители уехали в гости на целый день и не видели меня. А я два часа стояла под душем и плакала, вроде бы и успокоилась, но выйдя из ванной все равно грязной себя почувствовала.

До сих пор чувствую.

Наверное, я и правда какая-то не такая как все нормальные люди, иначе, чего он прицепился именно ко мне? Потому что знает, что я ему ничего не сделаю? Да никто в классе не стал бы с ним ссориться.

И что делать, ума не приложу. То есть знаю, конечно, как должна поступить, но у самой ноги ватными становятся от мысли, что завтра придется идти в лицей. Всегда его любила, без всякого пафоса он был моим вторым домом, там я чувствовала себя уютно, на своем месте. Когда появился Свят, стало просто терпимо, а сейчас…

В голове снова мелькнула безумная мысль попросить родителей перевести меня в другую школу или хотя бы на домашнее обучение, только Лизку это точно не спасет. Станет все еще хуже, а как я смогу спать спокойно, зная ее мучения? Уйти из лицея сейчас — это предать Мякишеву. Мне до тошноты противно даже думать, что я могу быть такой эгоисткой.

Говорят, что когда принимаешь верное решение, становится легче, отпускает. Но это, кажется, совсем не про меня.

Я даже ключ с первого раза не могу ставить в замок, руки до сих пор подрагивают. В свою комнату проскальзываю как воришка, радуюсь, что родители на кухне о чем-то громко спорят. Стараюсь не вслушиваться в их разговор, но кажется, что-то про папину работу.

На часах десятый час, заставляю себя собирать свой рюкзак на завтра, когда получаю сообщение от Лизки:

“Привет! Ты уже пришла из приюта? Дашк, дай химию и биологию, а?”

Молча сканирую страницы из тетрадей и отправляю файлы Мякишевой за что тут же получаю от нее миллион сердечек.

“У тебя все ок? Пропала почти на все выхи((”

“Все ок, завтра поболтаем. Я спать”

В ответ летит забавный стикер с храпящим котом. И я помимо воли улыбаюсь, хотя от отчаяния хочется выть.

Полночи ворочаюсь в кровати, даже кошек пару раз задела, обе недовольно мявкнули и ушли спать в гостинную, а я так пролежала с открытыми глазами полночи.

За что он так со мной? Что со мной не так?

Утром сталкиваюсь с мамой в коридоре, она недовольно разглядывает меня и выдает:

— Даша, господи! На кого ты похожа?! — ловит мое лицо за подбородок, не давая увернуться. — Опять сидела с уроками? Тебе семнадцать! Ты не имеешь права так плохо выглядеть!

— Мам! — мне все-таки удается освободиться и юркнуть в ванную. — Все хорошо.

— Сегодня после уроков ко мне! И без разговоров! Не хватало еще, чтобы моя дочь так выглядела.

— Что за шум с утра? Я опаздываю! Лера, ключи от машины не видела?

В коридоре шум и возня, и я понимаю, что лучше отсидеться сейчас в ванной, и не появляться на глаза родителей.

— Ты вообще помнишь, как твоя дочь выглядит? На кого она похожа? Мне стыдно!

Мама даже не думает сбавлять тон, ей наверное все равно, что я слышу. А может, специально так громко говорит.

— Не всем быть красавицами, Лер, — нетерпеливо выдает папа. — Ключи по полку вчера бросил. Где они?!

— Я тебе вообще-то про твою дочь…

— Нашел! Поехали, в лифте поговорим. Даша! Пока!

Когда за ними, наконец, захлопывается дверь, осторожно вылезаю из своего убежища. У меня было достаточно времени посмотреть на себя в зеркале. Ничего страшного не случилось, мама преувеличивает, как обычно. Я не делаю культ из красоты, поэтому, наверное, никогда не восхищалась Брином, от которого все девчонки в классе млели. Тим, например, не такой красивый, но зато как человек в разы лучше — добрее, мягче и не гнилой как Свят. Как они могут дружить?

Собираюсь в лицей с мечтой о том, чтобы сегодня отменили все занятия или чтобы весь класс не пришел, или хотя бы половина, или… пусть Ливенского сегодня не будет!

— Ты сегодня чего-то долго, — предъявляет мне Мякишева, когда мы встречаемся с ней на остановке. — Блеклая к тому же. Ёлка, тебе надо начать красится, это неприлично быть такой!

Нервно хмыкаю от Лизиного тона, точь в точь как ее тетка выговаривает.

— Нет, я серьезно, Даш. Если тебя накрасить толком, я же не предлагаю тебе как Васнецова губы накачать. Она теперь на них Ливенского будет ловить. Видела ее “сторис”? Они вместе вчера тусили.

Мне неприятно, но я не подаю вида. Да и чего тут расстраиваться — Тим может встречаться с кем угодно, он заслуживает того, чтобы быть счастливым. Просто мне не нравится Оля, но это уже мои проблемы.

— Лиз, — останавливаю подругу перед входом в здание лицея. — Сегодня кое-что произойдет, ты только не волнуйся, хорошо? И за меня не переживай. Так надо, понимаешь?

Мякишева мгновенно меняется в лице, испуганно озирается вокруг, замирает с приоткрытым ртом, а слежу за ее взглядом и вижу, как через калитку входит… Свят.

Сердце трепыхается в груди, как пойманный заяц, поспешно отворачиваюсь, но все равно замечаю его взгляд. Холодный и равнодушный.

Мы с Лизой не дышим, когда он проходит мимо нас, едва заметно кивая вместо приветствия. Как будто мы пустое место, а не учимся с ним в одном классе. Как будто в субботу не сжигал меня ненавистью, не оскорблял меня, не угрожал.

Двуличный подонок!

— Рядом с ним я больше всего чувствую себя грязью, — бубнит Мякишева.

В класс захожу, ничего не слыша вокруг из-за шума в ушах. Мне кажется, что-от Лиза говорит, вижу, как открываются и закрываются рты у моих одноклассников, как в смехе откидывает голову назад Римма Закирова, как Тиму улыбается Оля Васнецова, а он улыбается в ответ. А потом замирает, заметив меня.

В горле песок, не могу даже сказать “привет!”. Молча прохожу мимо всех и сажусь за нашу с Лизой партой. Шум в ушах только усиливается и еще обретает новое качество — становится ледяным.

Поднимаю голову и встречаю колкий взгляд безжалостных голубых глаз. Брин неотрывно смотрит на меня, чуть сощурившись. Стоит довольно близко от меня, чтобы я могла заметить как вздрогнули крылья его носа, втягивая в себя… мой страх. Клянусь, именно это он и делает сейчас! Я не сошла с ума. Он… питается моим отчаянием и ловит кайф.

Понимаю, что не ошиблась, когда после третьего урока, перед биологией, до меня доносятся обрывки разговора “Святой троицы”.

— Ты сегодня в каком-то особом настроении, да? — Марика с таким обожанием смотрит на Брина, что к горлу подкатывает тошнота. — Не помню, чтобы ты так часто улыбался. Тебе идет.

— Просто очень хороший день, — ухмыляется и резко поворачивает голову, столкнувшись со мной взглядом. Он явно знал, что я стою у него за спиной. А теперь еще смотрит на меня презрительно, что я опускаю голову вниз и ползу на свое место.

Ноги плохо слушаются, я случайно задеваю лежащий на полу рюкзак Уварова и чуть не падаю между рядами.

Еще три урока. Всего три урока.

Я совсем не умею скрывать свои чувства, Мякишева уже второй раз допытывается, что произошло, а англичанка вообще хотела отпустить с урока. Потому что бледная очень и умудрилась запутаться в модальных глаголах, чего со мной уже года четыре не бывало.

Как бы я хотела уйти! Сбежать отсюда, не оглядываясь. Но когда смотрю на свою Мякишеву, понимаю, что не смогу.

Я запрещаю себе думать, что будет после того как я признаюсь в том, чего не делала. На самом деле всем плевать, что я этого не делала, важно то, что подставили Потапова и что мы проиграли. Не смогли “порвать” гимназию и остались “лохами”.

А еще подспудно жду, когда ко мне подойдет Брин и спросит, что я решила. Весь день он режет меня своим острым взглядом, заставляя сердце обливаться кровью. Но не подходит. Уничтожает меня на расстоянии.

Когда звенит звонок и все встают, в классе поднимается привычный шум отодвигаемых стульев, воздух наполняется голосами.

Рядом что-то говорит Мякишева. Я же слышу только свой чужой голос.

— Ребята, подождите, пожалуйста. Мне нужно всем кое-что сказать.

Меня не все слышат, шум не стихает, Васнецова хохочет и льнет к Тиму, но Ливенский не реагирует, он на меня смотрит.

Я молча кричу ему: “Не верь в то, что я сейчас скажу. Пожалуйста! Не верь!”

— Тим, — дергает его Оля. — Ты со мной?

— Даш, случилось чего? — он делает ко мне шаг вперед, да так резко, что держащая его за локоть Васнецова чуть не падает.

— Нет… то есть да…

Ног не чувствую, вообще себя не чувствую, со стороны как бы вижу, что иду к учительскому столу, где только что стояла химичка.

— Ребята! Мне нужно… кое-что сказать… всем вам.

Вокруг затихает. Кто-то еще переговаривается, но я чувствую как двадцать пять пар глаз смотрят на меня. Настороженно, с любопытством, равнодушно. Кто как.

А я чувствую себя полностью голой перед ними всеми.

Рот механически произносит слово за словом то, что я ночью репетировала, лежа в кровати.

— Про Лешу Потапова. Я обязана признаться вам всем. Это я, — спотыкаюсь о последнее слово. — Я рассказала про… про травку и… Мне жаль, что так получилось. Очень жаль.

Последние слова самые искренние, настоящие, но именно их я произношу с трудом. Больше ничего не могу. Даже уйти и сесть на свое место не в состоянии. Как прибитая стою и жду чего-то.

Я смотрю в одну точку перед собой. Мертвая тишина длится недолго. Ее разрывает возмущенный вопль Уварова

— А Дашка у нас оказывается и не Ёлка вовсе, она — крыса!

Вот и приговор. Я ведь знала, что так будет, но все равно вспыхиваю как от огня.

Если бы взглядами могли убивать, я бы уже лежала на полу мертвой. Ловлю стрелы ненависти и презрения, никто даже не пытается скрыть своего отношения. Только Мякишева сидит ссутулившись и неверяще качает головой из стороны в сторону. Единственная, кто не смотрит на меня с отвращением. Хотя… нет.

Брин изумленно разглядывает меня и недоверчиво ухмыляется.