Глава 24

В такси темно, Лиза еще и голову повернула к окну, делает вид, что ей интересно смотреть на другие машины, застрявшие в пробке. И только по чуть вздрагивающим плечам я понимаю, что Мякишева ревет.

Так хочу ее успокоить, обнять, сказать, что все будет хорошо, но сама сижу разбитая. Я всегда побаивалась тетку Лизы, меня возмущало, как она относится к моей подруге. Но сейчас со стыдом в душе я вынуждена признаться, что рада. Рада, что Лиза живет у тетки, из двух зол это точно меньшее.

— Не надо было приезжать, — гундосит, глотая слезы Мякишева. — И тебя еще притащила зачем-то, вот же дура! Поверила ей, идиотка! Кричала, что соскучилась, жить без меня не может!

— Не обзывай себя. Ты ни в чем не виновата, Лиз. Просто… так бывает. Наверное.

Лизка на взводе и тут же срывается.

— У кого бывает, Даш? У тебя? У Ливенского? Или, может, у Марики? Вы все благополучные. Это только у такого отребья бывает! И я — изгой!

Кошусь на затылок водителя, но он никак не реагирует на Лизкину эскападу, тихонько глажу свою несчастную подругу по плечу.

— Во-первых, никакое ты не отребье,а во-вторых, я теперь тоже изгой. То есть крыса. Забыла?

Я стараюсь говорить как можно более непринужденно, даже с легкой улыбкой на губах, хотя самой плакать хочется, вспоминая сегодняшний урок биологии.

— Да козлы они все! — утирает сопли Мякишева. — А ты должна бороться за себя, ясно? Покажи им всем! И классуха тоже…коза! Сходи к директрисе, Даш, слей этих уродов.

— Да ты что, Лиз? — возмущаюсь я. — Зачем?

— Затем, чтобы медаль получить и чтобы тебя не трогали! Сама не справишься, и я не помощница. Мне бы самой кто помог!

Мякишева зло выплевывает эти слова. В салоне чувствуется напряжение, если мы с ней будем и дальше спорить, наверняка поругаемся. Но я не могу молчать, я хочу, чтобы она попробовала меня понять.

— Лиз, это не мое, понимаешь? Это низко и подло так себя вести. Жаловаться на то, что меня обозвали крысой? Я же себя такой не считаю. А они могут думать, что хотят.

— А чего такого-то? Как они с тобой, так и ты с ними. И не ты все это начала. А Брин! Его надо заложить, а то совсем зажрался! — Мякишева с азартом смотрит на меня, в глазах уже нет слез. — Хотя… директриса его обожает, да и отец у него, говорят… нет, его лучше не трогать. Но можно на Воронцову, эта гадина специально замутила с Тимом и мстит тебе… и тетрадь с домашкой сама не убежала.

— Да не буду я ни на кого доносить и впутывать директрису тоже. Не умею я плести интриги и по головам ходить не умею, и не хочу уметь, — вижу, как искажается в гневе лицо Лизы, и поспешно добавляю. — У меня нет никаких доказательств с той же домашкой. Я честно сказала, что ее сделала.

— Ты же их сама покрываешь! Нет, ты и правда малахольная, Ёлка! Блаженная дура!

Мякишева резко замолкает, презрительно сужает глаза, а потом снова отворачивается.

“Блаженная дура”, “малахольная”. За годы учебы в лицее я редко, но слышала такие слова себе в спину. Но ни разу от Лизы. Вот и не ожидала, что она может так по мне пройтись.

Машина, наконец, выбирается из пробки, мы довольно быстро доезжаем до Лизиного дома.

— Заплатишь, да? Я тебе завтра половину скину, — наконец открывает она рот.

Киваю и перевожу на карту водителю всю сумму. Из такси выходим вместе.

— А чего ты со мной? — Мякишева неловко топчется, на меня взгляд не поднимает. — Могла бы и доехать до дома своего. А так еще переться…

— Я тут подумала, пока мы ехали, про то, что ты про меня сказала — начинаю я. — Может, и не надо говорить, но я все равно скажу, потому что ты моя подруга. Мы с тобой очень разные, и я правда, наверное, не такая как… как та же Васнецова или Закирова, или Марика со Святом. Но я и не хочу быть такой, как они! Я хочу быть собой. Поэтому я не буду поступать так, как они! Даже если они заслуживают того, чтобы их наказали, я сама им вредить не стану. Я не умею мстить, это не мое. Поверь, месть не принесет мне радости или удовольствия, от того, что Воронцовой или еще кому-то станет плохо, мне лучше не станет. Понимаешь?

— А как же медаль? Слышала, что классуха сказала?! — почти кричит Лиза. На ее лице непонимание и злость. — Ты готова послать годы своей учебы? Они же и правда тебя сгнобят, и медаль ты не получишь!

— Лиз! Мне не нужна медаль любыми средствами, понимаешь, нет? Мне нужно быть собой, себя не потерять, не оскотиниться. Так яснее?

Мякишева только головой качает, но, по крайней мере, больше не обзывается.

— Хотя бы предкам скажи, что на тебя в лицее наезжают. Они у тебя нормальные, не скажут, что сама виновата.

Мы прощаемся, каждый остается при своем мнении, Лиза вряд ли меня поймет и примет мое нежелание драться и выгрызать зубами себе место под солнцем. Но может, правда, поговорить с мамой? Может, посоветует чего? Надо же ей как-то объяснить, почему ее вызывает наша классная.

Дверь открываю своим ключом и сразу слышу громкие голоса родителей. Опять о чем-то спорят, скорее, даже ссорятся.

— … а не нужно было брать кредиты, не посоветовавшись! Вот сама теперь и разгребай!

— А я знала?! Ты бы сказать мог, что без работы останешься!

Замираю на месте, переваривая слова мамы. Папа ушел с работы? Он же ее так любит!

В квартире тишина, родители больше не ругаются, слышу торопливые шаги из кухни.

— Даша! Ну, что так поздно-то? — мама взвинчена, но пытается немного успокоиться. — Мы волновались.

— Так я же написала, что поздно буду, мы с Лизой ездили к ее маме…

— Ох, уж эта Лиза! Ладно, давай раздевайся и ужинать.

— Мам… пап? Что случилось?

Останавливаю маму своим вопросом, а там и папа появляется. Взъерошенный такой и нервный.

— Ну, скажи ей! — кивает мама.

— Нет, ты ей скажи! Скажи своей дочери, что ей теперь точно придется поступать на бюджет, потому что платно биофак МГУ мы уже не потянем!