ГЛАВА 10

Почему-то мне страшно — нет, не Алана я боюсь, а реакции его. Он умеет делать больно даже тогда, когда не хочет. А уж когда хочет… лучше и не вспоминать.

— Константин, — представляется муж вместо приветствия, дождавшись ответа Алана.

Смотрит на бледнеющую меня, и включает громкую связь.

— Слушаю, — раздается по комнате знакомый баритон.

— Я по поводу Арины. Сразу нужно было сказать, но… а, ладно, — Костя взмахивает рукой в раздражении. — Не тревожь ее более, и в семью нашу не лезь. За меня жена расплачиваться не станет. Можешь забирать все, что я тебе должен.

Алан не отвечает — он умеет выдерживать долгие паузы. Длиной почти в шесть лет. В комнате слышно лишь мое громкое дыхание — я волнуюсь, как девчонка. Жду его ответ, и в глубине души теплится призрачная надежда, что Алан скажет: «Я не стану отнимать у вас имущество. Я просто играл, мне ничего не нужно!».

Знаю, что он так не ответит, но надеюсь.

— Арина знает? — разрывает тишину голос Алана.

— Знает, конечно. И она счастлива избавиться от твоего постылого внимания. Можешь присылать адвокатов — бегать я не стану, как и уклоняться от уплаты долга.

— Забавно… — начинает Алан, и я не выдерживаю. Подхожу к мужу, и нажимаю на сброс вызова.

— Хватит, — говорю я и Косте и себе. — Давай просто жить.

Муж кивает, соглашаясь со мной — к черту Алана, Пора прекратить позволять ему портить нам обоим жизнь.

Утро проходит умиротворенно. Неприятное ночное событие я стараюсь выбросить из памяти, ведомая своей старой привычкой закрывать глаза на задевающие меня вещи. Пусть Косте эта моя черта и не нравится, но лишь она позволяет мне не сойти с ума — просто не думать, забить мысли мелочами, а день суетой.

Иллюзия жизни, но ведь работает!

Лениво лежу на диване, повернув голову на бок. Любуюсь дочерью. Алиса пытается напоить чаем Костю, на лице которого застыло страдание — маленькие чашечки и блюдца не ухватить большими мужскими ладонями. Но он честно старается подыгрывать дочке, которая строит из себя светскую хозяйку.

— Папа, тебе обязательно нужна салфетка! — наставительно произносит Алиса.

— Не нужна, ведь это чай, — пытается спорить муж, безмолвно моля меня о поддержке своим взглядом.

Я лишь головой качаю — сам справляйся!

— Нужна! — спорит Алиса. — Мам, скажи папе!

— Нужна, — смеюсь я, и Костя послушно заправляет угол салфетки в вырез футболки.

Хорошо, что он решил не ходить сегодня на работу, хоть и собирался — слишком редко выпадают такие моменты, в которые я чувствую, что мы семья: он, я и Алиса. И несмотря на развод, от которого не планирую отказываться, Костя не должен потерять Алису.

Ее он любит как родную дочь, и заслуживает право быть ее отцом не меньше, чем я — матерью.

Алиса лопочет что-то, Костя отвечает, и глаза мои начинают закрываться — так уютно мне не было долгое время. Но сон прогоняет звонок в дверь.

— Константин Юрьевич, к вам пришли адвокаты Алана Райгерта и оценщик, — тихо произносит няня, которая и впустила гостей. — Что мне им сообщить?

Сажусь на диване, и переглядываюсь с мужем. Алан решил не тянуть и, наверное, так даже лучше.

— Я приму их, — Костя проводит ладонью по голове дочери, и встает с маленького стульчика, на который его усадила Алиса, играя в чаепитие.

— Присмотрите за Алисой, — прошу я Анну Михайловну, и иду вслед за мужем.

Их двое: один в сером костюме, другой в синем. Пожалуй, этим они и отличаются — цветами одинакового покроя костюмов, хоть и не близнецы. Но выражения лиц одинаковые — цепкие и холодные.

А, нет. За юристами стоит полноватый мужчина, почти слившийся со стеной. Он весьма невежливо развернулся ко входу спиной, и изучает висящие на стенах картины — репродукции.

— Добрый день, Константин Юрьевич. Арина…

— Дмитриевна, — договариваю я.

— Мы от Алана Райгерта по поводу оценки его имущества, — поясняет юрист в сером костюме. — Нам необходимо осмотреть дом. Подробную опись мы делать не станем, но первоначальная оценка…

— Делайте, — перебивает Костя, и я киваю.

«Его имущества, — режет мне слух сказанная «серым» фраза. — Алан уже считает то, что было нашим — своим!»

Дом прекращает казаться мне уютным. Да он и не был таковым — это утренняя атмосфера добавила спокойствия в холст моей безумной жизни. Но следовать за мужчинами, бесцеремонно оглядывающими каждый угол нашего жилища было… неприятно.

Оценщик же ведет себя так, словно не от мира сего: бормочет что-то себе под нос, разговаривает сам с собой, спорит тоже с самим собой в половину голоса, время от времени стучит пальцами по экрану планшета.

Стараюсь не показывать, насколько мне неприятно это вторжение. И я неплохо справляюсь: когда осматривают нашу с Костей спальню, гостевые, гостиные и даже подсобки. Но когда оценщик нагло, несмотря на мой протест, открывает дверь в комнату Алисы, я не выдерживаю:

— Я ведь сказала: это детская, и туда нельзя!

— Это — недвижимость господина Райгерта, — невозмутимо парирует тот, что в синем костюме. — Лучше не мешайте!

Протискиваюсь мимо наглого оценщика, и подхожу к дочери, которая смотрит на происходящее с интересом — Алиса не пугается вошедших в ее комнату мужчин, словно ничего плохого не происходит.

Не понимает она пока ничего, маленькая моя.

— Мама?

— Все хорошо, милая, — наклоняюсь над дочерью, и целую ее в макушку. — Проверяют весь дом, посиди спокойно. А я рядом.

Эти ужасные люди и не думают вести себя сдержаннее, несмотря на маленького ребенка. Оценщик нагло стучит костяшками пальцев по мебели, проверяя ее качество; сминает в пальцах тюль и шторы; вымеряет что-то линейкой около двери.

— Вам дается день, чтобы собрать вещи, и съехать, — решает сообщить «серый» при Алисе, выбрав наиболее неподходящий момент. — Детские игрушки и одежду можете взять, как и свою одежду. Остальное же принадлежит отныне Алану Райгерту.

Киваю раздраженно — все, лишь бы они убрались как можно скорее. И мы уже собираемся покинуть детскую, как Алиса громко спрашивает:

— Мамочка, мы снова уезжаем? Нас выгоняют?

Гляжу в глаза дочери, видя в них себя — я тоже была потеряна в ее возрасте. Тоже не понимала, что происходит. Да, дети легко привыкают к новому, но когда нового слишком много — и дети не выдерживают.

Маленьким детям нужна безопасность. Нужна стабильность. Необходимо спокойное довольство, которого Алан лишает не только нас с Костей, но и мою дочь.

И сейчас, глядя в глаза своей растерянной дочери, я понимаю — не позволю!

— Пошли вон! — грубо бросаю я, выйдя в коридор. — Убирайтесь из моего дома!

Все собравшиеся, включая мужа глядят на меня, чуть расширив глаза от удивления. Пожимаю плечами: какой привет, такой ответ.

— Я неясно выразилась? — приподнимаю я бровь. — Уходите!

Пусть убираются — им пора. И мне пора… пора к Алану.

Пусть он получит то, что хочет, зато моя дочь не станет снова переживать потери — и не в деньгах дело, а в стабильности.

И ее, к сожалению, может как отнять, так и дать лишь один человек.

Алан

— Пусть войдет, — говорю секретарю, и через секунду любуюсь ею — Ариной.

Бледна, но решительно кулаки сжимает — всегда так храбрилась. Сколько я ее помню… а помню я ее почти всю жизнь.

— Зачем пришла?

— Ты ведь знаешь, зачем, — говорит, нервно оглядываясь на дверь.

Разумеется, я знаю — дать мне то, что должна. Вот только все никак решиться не может — боится, что увидят. Что секретарь войдет… или уже не боится? Подходит медленно, пальцами по столу проводит, будто на пыль проверяя.

— Мне это уже не нужно. Устроила детский сад: дам, не дам, снова дам… иди домой, Арина. К мужу своему иди.

— Алан, я ведь знаю, — она нервно сглатывает, и дыхание ее убыстряется, — ты хочешь меня. Это я всегда знала… никогда и никого ты не хотел так, как меня!

Она подходит совсем близко — так, что я чувствую тонкий аромат ее духов. Мы вместе их выбирали сто лет назад: дешевка для нищих студентов, но как же пахнет! Или это ее запах? Всегда, стоило лишь почувствовать, хотелось закрыть глаза, уткнуться в ее шею, и вдыхать, вдыхать, вдыхать…

— Алан, отзови своих юристов. Не отнимай у нас ничего, прошу тебя, — Арина облокачивается о край рабочего стола. Нас разделяет несколько сантиметров, стоит лишь руку протянуть — дотронусь.

— Деньги, да? — усмехаюсь я.

— Да.

Вот и ответ — сама пришла, едва поняла, что я не шучу. И злость от этого душит: что продается, снова продается за бабки. С Вольским ради красивой жизни связалась, теперь под меня лечь согласна, чтобы не терять ничего.

Разочарование во мне кипит, да выместить не на чем — на Арине бессмысленно. Выслушает любые оскорбления, и лишь кивнет. Вижу это по выражению ее лица — на все готова.

— Пошла вон! — резко бросаю я.

Трахать ее сейчас — значит, насиловать. А я, хоть и мразь, но силой никого не брал!

— Нет, не уйду. Я останусь здесь, с тобой, — добивает меня Арина фразой из нашего общего прошлого.

Проводит узкими ладонями по бедрам, задирая платье к талии. Садится на стол, и скидывает туфли. Меня торкает от того, как откровенно она себя предлагает, и все благие намерения летят к дьяволу.

Арина ведь права — никого я не хотел так сильно, как ее! Она была первой, с кем я занялся сексом, и долгое время оставалась единственной. Потом были другие — те, чьи лица стирались из памяти, едва я ширинку застегивал. Ее представлял, других трахая…

— Ну же, Алан, — Арина проводит кончиками пальцев по своему бедру, и дотрагивается до меня ногой. — Не будь таким злопамятным, милый.

Милый, любимый, родной — так она меня называла. Всегда была рядом, и я уверен был, что это навсегда. С друзьями рассорилась, которые не понимали, зачем она со мной; из дома ушла, чтобы со мной жить непонятно где — она ведь осталась тогда. Это и подстегнуло найти работу, и комнату снять — не жить же Арине в бомжатнике.

Мужчине много не надо: можно и ночевать там, где придется, и питаться дрянью. С девушками все иначе — ради Арины я и старался. Любил ее дико, до безумия. Думал, что и она любила — иначе зачем бы я ей сдался: нищий, дикий паренек?! И от понимания, что я ей не пара, что не для меня Арина — ревновал ее страшно. Все ждал, что глаза откроет, и на других взглянет: на того же Костю, который хвостом за ней бегал.

Открываю рот, чтобы крикнуть ей, чтобы убиралась, но лишь жадно вдыхаю полной грудью. Развязываю душащий меня галстук, и встаю из кресла — к черту все! В голове туман, она тяжелая, как от полусна. Провожу по широко разведенным бедрам Арины, встаю между них, и смотрю ей в глаза.

И в глазах ее желание, которое Арина и скрыть не пытается. Знает, бесполезно.

— Поцелуешь меня? — шепчет она, и я киваю.

Очерчиваю пальцами рисунок ее рта, и наклоняюсь. Пробую на вкус ее бледные, прохладные губы, которые раскрываются мне навстречу. Сжимаю тонкую талию Арины, притягивая ее ближе к себе, и она стонет мне в рот. И от этого стона член из брюк рвется.

— Ты все еще хочешь минет? — тихо спрашивает она, разорвав поцелуй. Накрывает ладонью мой член сквозь брюки, сжимает головку, и от движений этих мне дышать трудно. — Я все сделаю как ты хочешь, только не…

— Заткнись, — обрываю я, и снова целую. Врываюсь языком в ее рот, крепко обхватываю затылок — чтобы не вырвалась, чтобы замолчала. Меньше всего я хочу слышать от нее, что она выполнит любой мой приказ, лишь бы деньги не отнимал.

И как я всего этого не замечал раньше? Или Арина изменилась, пока я в армии был, а до этого искренне меня любила? Может, и любила, но разлюбила быстро — сообщения ее мне показали: «Пока Алана нет, я буду пользоваться моментом. Групповушка — это весело! Когда я еще погуляю?».

Я был в армии — изменяла, на вахты уезжал — тоже гуляла. И выбросить бы Арину из головы, но… не могу!

«Три месяца, — напоминаю я себе, расстегивая брюки дрожащими пальцами. — Через три месяца я женюсь, а пока постараюсь насытиться Ариной. Утолить эту проклятую тягу!»

Если получится.

Арина

Жадные, болезненные прикосновения причиняют и наслаждение, и боль. Жаркое дыхание в унисон сводит с ума… если глаза закрыть — все, как раньше: мужчина и женщина, желающие друг друга.

Глаза я закрывать умею!

Я знала, в глубине души знала — Алан не оттолкнет. Всегда хотел меня — не самую шикарную, не самую умную. Обычную девушку, которая раньше предпочитала кеды и джинсы каблукам и платьям. Вот и сейчас ему плевать, как я выгляжу, и что на мне — Алан берет то, что я так отчаянно ему предложила.

— Скажи это, — шепчет Алан.

Приспускает боксеры, и я вижу, насколько он возбужден — член изгибается, и на набухшей красной головке блестит капля смазки.

— Скажи…

Притягиваю Алана к себе, и снова упоительно целую — иногда так приятно забыть обо всем, представить, что он любит меня, а не просто хочет.

В кожу больно впивается кружево трусиков, и я слышу треск ткани — Алан просто их порвал! Думала, только в фильмах такое бывает. Шире развожу ноги, приглашая, и Алан придвигается еще ближе. Проводит влажной головкой члена по клитору. Надавливает, лаская чувствительный бугорок, смешивает наше общее желание.

— Давай же, черт тебя возьми, — всхлипываю я, обхватывая Алана ногами.

— Сначала скажи…

«Скажи, что любишь меня» — всегда просил он, словно вечное напоминание о моих чувствах придавало уверенности. И я говорила, стонала, кричала, а Алан слушал. Слушал, и изредка отвечал на мои признания.

«И я тебя» — вот, что я слышала в ответ раз эдак пять или шесть за все наши совместные годы.

— Я тебя ненавижу, — вырывается у меня совершенно не то признание, которого так ждал Алан. — И что теперь?

— Теперь? — он подает бедрами, медленно заполняя меня своей твердой длиной. — Теперь мы оба получим то, чего хотели: ты — деньги, а я — честность.

Фразы Алана теряют смысл, он и сам почти не понимает, что говорит. Оба мы задыхаемся, и все мироздание теряет смысл, когда он во мне. И, казалось бы, что может быть обычнее? Что мужчины, что женщины одинаково устроены, и между ног у нас все похоже, но лишь с Аланом я так остро чувствую саму себя.

— Быстрее, — шепчу, и облизываю нижнюю губу — мне не хватает его поцелуев.

Алан резко приподнимает меня с края стола, и я вскрикиваю — он весь во мне. Обнимаю мужчину за сильные плечи, мну пальцами рубашку, и дышу одним с ним воздухом. Прихватываю его губы легким, влажным поцелуем, и приподнимаюсь. Затем резко опускаюсь на его член, прижимаясь бедрами. Затем еще, и еще — раскачиваюсь на Алане, придерживающем меня.

Я жива, я пьяна, я почти умираю… не понимаю кто я, и где я. В голове взрываются брызги шампанского, затмевая мой разум, и я снова тянусь к губам Алана. Целую глубоко, сплетаюсь так тесно, как могу, и впитываю в себя этого сумасшедшего мужчину.

— Ммм, Алан, пожалуйста, — всхлипываю я от сильных толчков.

Больно сжимаю его плечи, мечтая закричать. Но краем сознания я еще помню о секретаре в приемной, и пытаюсь сдержаться. Удержаться пытаюсь, хоть Алан мне всячески мешает — если сначала руководила я, то сейчас я словно кукла. Мужские руки на моих бедрах держат крепко, насаживают на свою эрекцию. Член врезается в меня — полностью для него раскрытую.

Всхлипываю, почти сознание теряю.

— Кричи, не сдерживайся, — задыхаясь, шепчет Алан.

Вместо этого я снова ловлю его губы, и кончаю. И кричу в сумасшедшем поцелуе, слыша ответный стон содрогающегося Алана. Чувствую его последние движения во мне — ленивые, плавные, а затем он замирает, все еще сжатый моим лоном.

Гляжу в его пьяные, дымные глаза, и улыбаюсь счастливо.

А затем снова все вспоминаю.

И ненавижу Алана, кажется, еще сильнее, чем раньше. За то, что заставил ожить мою память.