ГЛАВА 16
— Вольского закрыли? — флегматично интересуется Алан, вызывая во мне глухое раздражение.
— Да.
— Вот и отлично.
Я сейчас зарычу!
— Что отличного? Это ты устроил?
— Нет, но получилось весьма удобно, — Алан и не думает скрывать, что арест моего мужа его лишь радует. — Да брось, Снежинка, думаю, Вольский заслужил!
Заслужил?
— Заслужил? — нехорошим голосом переспрашиваю я. — А ты сам-то помнишь, каково это — за решеткой находиться? Или тебе тогда понравилось?!
Алан хмурится, тоже вспоминая события, произошедшие девять лет назад.
… — Врача, скорее! — Алан держит меня на руках, бежит по страшному темно-зеленому коридору подмосковной больницы. — Ей плохо, да помогите же!
— Алан, я не умираю, успокойся.
Чувствую себя неимоверно глупо: да, мне больно, но больше — стыдно.
Наш первый раз получился не таким, как в фильмах показывают, и случился он около получаса назад. Я так переволновалась, что не была готова принять Алана, а его полное отсутствие опыта сыграло злую шутку с нами обоими.
Слишком много крови. И боль. Стоны отнюдь не от удовольствия… но подруги говорили, что всем бывает больно в первый раз. И я терпела, не просила Алана остановиться — ему-то было хорошо так, что заметил он все, когда закончил.
Впервые вижу его в таком ужасе! Но зато он впервые сказал, что любит, и повторил это, кажется, раз двадцать — а значит, это того стоило.
— Я люблю тебя, маленькая. Прости меня, — целует Алан меня в макушку, и окликает полноватую женщину в застиранном белом халате: — Помогите, она вся в крови!
Еще бы мне не быть в крови — даже одеться не дал. Укутал в простыню, сорванную с кровати, на которой эта кровь и осталась, и потащил в районную больницу.
Боже, да на мне даже белья нет! Стыд какой…
Врач не решается спорить с этим безумцем, и молча показывает, куда меня нести — в гинекологию. Очереди нет, и я оказываюсь на жутком пыточном кресле, с ногами, поднятыми выше головы.
— Это он? — интересуется седовласая женщина-гинеколог.
— Да. Долго еще?
Алан там в коридоре с ума сойдет. И я домой хочу! Зачем мне врач — никто еще от потери девственности не умирал.
— Ясно. Подожди, девочка, — женщина выходит в коридор, и ее нет около пяти минут.
Наверное, Алана ругает. Не зря ведь про него спросила… ох, не о таком первом разе я мечтала. Да и Алан, думаю, тоже. Хотя парни к такому проще относятся, и с девственностью своей не носятся, предпочитая поскорее от нее избавиться. Но не таким ведь кровавым способом!
— А можно мне вытереться? — краснея, интересуюсь я, когда гинеколог возвращается в смотровую. — Стягивает все, и… можно?
— Нет. Подожди пока.
Женщина — Элина Яновна — держит на потрепанной планшетке какие-то листы, и что-то быстро пишет своим непонятным врачебным почерком. Затем протягивает мне, чтобы я расписалась в указанных галочками местах, и я ставлю автографы.
Что угодно, лишь бы меня скорее отпустили!
— Хорошо, молодец, детка, — Элина Яновна неожиданно гладит меня по волосам. — И не волнуйся — его уже арестовали. Благо, участок рядом.
— Кого арестовали? — вздрагиваю от нехорошего предчувствия.
— Того, кто тебя изнасиловал — этого парня, который тебя принес.
Снимаю с подставок ноги, и свожу саднящие бедра. Кутаюсь в замызганную простынь, пряча наготу, и трясу головой.
— Но он не насиловал меня… мы… ну, все по обоюдному желанию было. Просто так вышло, и… с чего вы вообще взяли?
— С того, что я врач. Повреждения я зафиксировала, и их приобщат к материалам дела, — хмурится Элина Яновна. — Не стоит защищать урода, девочка. Нагляделась я на такое: да, он может быть твоим парнем, но он надругался над тобой. А то, что потом в больницу отвез и прощения попросил — это пыль. Пусть его накажут — с такими на зоне не церемонятся…
— Было не очень весело, — соглашается Алан.
— А ты провел там всего лишь три дня, — напоминаю, качая головой от картин прошлого — чего мне стоило доказать, что меня никто не насиловал! — Костю же в убийстве обвиняют!
— Не я это. Не знал даже, что арестовали его, — говорит Алан, и добавляет: — Честно, Снежинка, не моих это рук дело. Расскажи в чем там дело.
И я рассказываю, вглядываясь в лицо мужчины — не верю я ему. Не он… а кто?
— Понятно, — выслушав меня, кивает Алан. — А ты не думаешь, что Вольский и правда заказал своего папочку, чтобы все его состояние получить?
— Глупости! — я пытаюсь встать, но Алан не позволяет, крепко прижимая меня рукой. — Костя — единственный наследник! Он никогда ни в чем не нуждался, и все активы, итак, перешли бы к нему после смерти отца. Так зачем убивать?
Мужчина вздыхает, и его дыхание щекочет мои волосы, лежащие на щеке. Смотрит чуть снисходительно, почти глаза закатывает.
— Зачем убивать? Зависть, — начинает перечислять Алан, — детская обида, желание самостоятельности, неприязнь, психопатия… да мало ли?
— Это не про Костю. Когда нам сообщили о том, что нашли тело — мы сразу вылетели, и на опознание я шла вместе с ним. Косте было плохо… да он чуть не разрыдался, увидев мертвого отца! Не он это!
Алану так явно не нравится, что я защищаю Костю, что срежет зубов раздается почти по всей комнате. Интересно, он не врет? Не Алан устроил арест?
— В последний раз повторяю: это не я, — холодно произносит Алан, читая мои нехитрые мысли. — Но если Вольский не убивал — разберутся. Произошло это на территории Штатов, а значит, что их специалисты тоже будут принимать участие. И просто так, чтобы план по арестам выполнить, его не осудят. Так что можешь не трястись от страха, что твоего мужа отнимут, — выдает он, и тем же ледяным голосом спрашивает: — Ты любишь Вольского?
Не хочу говорить с Аланом о муже. Кажется, предаю Костю еще больше этими разговорами — хотя, куда еще больше?! И все же…
— Отстань, — говорю устало. — Не задавай таких вопросов: ты не имеешь на них никакого права.
Боже, как пафосно звучит: «не имеешь права», «разрушил жизнь» и прочие, но так ведь и есть. Только больше переливать из пустого в порожнее не хочется — вымоталась я.
Да и не изменить ничего — время идет вперед, а не назад. Энтропия!
— Я хотел…
— Алан, — перебиваю его, не собираясь слушать, что он там хотел — ничего хорошего, думаю, — помоги мне вытащить Костю? У меня предчувствие плохое. Адвокаты у нас семейные, и обдирают нас знатно, но… не знаю. Боюсь я.
Может, это все — бабские страхи, и мужа отпустят, но тошно мне. Страшно от того, что Костя за решеткой, и Бог знает, что с ним происходит. Да и само обвинение ужасно: не просто в убийстве, а в организации убийства родного отца!
— Ты сейчас серьезно? Ты просишь меня, — выделяет это слово Алан, — помочь освободить его?
— Да. Прошу.
— Нет, — отрезает Алан.
И это его «нет» не подразумевает споров и торгов — тон мне знаком с раннего детства.
Бесполезно и бессмысленно.
Но попытаться стоило.
— Я пойду.
Поднимаюсь с кровати, чувствуя дикую неловкость. Секс Алану не нужен, дочь я не привела, с Костей он не поможет. Что хочет — не понять…
Я здесь явно лишняя. Пусть снова остается один — в своем маленьком мирке, в котором нет мне места.
— Нет, ты останешься! Я тебя не отпускал.
Алан утягивает меня на кровать, и я не решаюсь спорить — это тоже бессмысленно, да и устала я. Хочется глаза закрыть, хочется, чтобы обняли, хочется перестать быть одинокой. Алиса с няней, Костя… Костя в беде, а я просто измотана.
— Арина, ты так сердито молчишь. Расслабься, и просто побудь со мной!
Прикрываю глаза, и кладу голову Алану на плечо.
Побуду. В этом я никогда ему не отказывала!
Алан
Прижимаю Арину к себе, и испытываю разрывающие эмоции.
Как я столько лет жил без нее?
Как она могла выйти замуж за Вольского?
Полюбит ли меня дочь?
Захочет ли простить Арина?
«Черт, а она ведь спала с Вольским, — эта мысль больно бьет в то место, где должно быть сердце. — Или… вдруг у них уговор был на дружеский брак или что-то типа того? Может, Вольский потому по шлюхам ходил?»
— Арина. Ты спала с ним? — не успев подумать, спрашиваю я, сдавив ее локоть.
— С кем еще я спала? Ты опять?
Голос недовольный, полный скрытой ярости. Даже когда она улыбается мне, когда говорит мягко, нейтрально — в глубине глаз скрывается злость. Ненависть даже.
Сильно я ее обидел. Но себя обидел еще больнее — у нее хоть дочь была, и этот… Вольский. У меня же никого.
— С Вольским. Ты спала с ним? — понимаю, что задаю идиотский вопрос, но так хочу услышать отрицательный ответ.
Что не спала. Не любила. Что только я в ее жизни был.
Глупо.
— Он мой муж. Естественно, мы занимались сексом, — отвечает Арина с жестокой честностью. — Странный вопрос.
Странный. Лучше бы не спрашивал. Гадко, но мне приятнее было бы знать, что Арина все эти годы просто растила нашу дочь, и жила в отдельной комнате. И лишь на публике играла в идеальную жену Константина Вольского.
Идиотизм!
— Я не собираюсь гладить твое эго, — тихо произносит Арина, словно мысли мои читая. — Предвосхищая другие возможные вопросы на эту тему, могу сказать, что Костя хороший любовник. Ни я, ни десятки его шлюх не жаловались.
— И тебе не обидно, что тебе изменяют в открытую?
Арина ведь не заслужила подобного унижения. Когда все знают про измены — это нормально, но когда муж их и не скрывает, а выпячивает — смеются над женой, которую не уважают настолько, что чуть ли не на ее глазах других трахают.
Хотя, я и сам подпортил Арине репутацию. Тоже ведь унизить хотел, идиот.
— Алан, — Арина поднимает голову, и смотрит на меня чуть сонными глазами, — вы с Костей созданы друг для друга. Он только и говорит, что про тебя. Ты — про него. Может, в этом треугольнике именно я — лишний угол? Вам бы друг на друге жениться — союз был бы идеальным.
Хорошо сказала. Хоть и оскорбила, но я понимаю, что имелось в виду. Радует, что и Вольский понимает угрозу — Арину я не отдам.
Хорошо, что он сидит. Отпустил бы я ее сегодня домой, зная, что вернется она к мужу, с которым ляжет в постель?
Нет.
Но что мне с Камилем и Ясмин делать?
Арина, вымотавшись, засыпает, и я пошевелиться боюсь — оденется, и убежит ведь. А сейчас все так, как раньше бывало: она лежит, тесно прижавшись, одетая лишь в мою рубашку. Раньше, правда, она все футболки мои носила — говорила, что в них уютно.
«А если Арина откажется разводиться? Если не захочет дать мне шанс? Что тогда? — напряженно думаю, и провожу ладонью по ее плечу. — Жениться на Ясмин?»
Ясмин… черт! Все ведь складывалось так удачно: влиятельный друг, и его дочь, которой нужен муж. Девочка из хорошей кавказской семьи, которая совершила ошибку — влюбилась не в того мужчину, забеременела, и чтобы скрыть позор сделала аборт в подпольной клинике.
О позоре все узнали. Да и детей она больше иметь не сможет, о чем и предупредил меня Камиль.
— Тебе нужна жена. Правильная жена, — сказал он тогда. — Да и мне не страшно будет девочку тебе отдать: детей не хочешь, девственность для тебя не ценность, обижать не станешь. Смеяться над тобой не станут, что опороченную взял — не на Кавказе, да и не наших ты кровей. Зато породнимся. Ясмин, иди сюда!
На крик прибегает чуть полноватая девушка: яркая, красивая, черноволосая и черноглазая. Кармен. Смотрит пугливо, как на врага — оценивает. Знает, что отец задумал, и не противится.
Да и я не против. Породниться с Камилем — честь, а дети… спасибо, не надо. Отец Арины правильно сказал однажды: сделали меня по пьяни да на сеновале, и у меня бы такие же моральные уроды родились, как мои собственные родители.
И как я сам.
— Ну как? Дашь слово моей Ясмин?
— Да.
Слово свое назад забрать не получилось — Камиль и слушать не стал. Скоро прием.
Если Арине я не нужен — может, стоит отпустить ее? Отпустить, и попытаться строить свою жизнь без нее?
Разглядываю спящую рядом девушку, и не знаю, как мне быть.