ГЛАВА 17

Какие же мужчины кретины! Но подобного вопроса я, признаюсь, от Алана не ждала — это ж надо было спросить: спала ли я с собственным мужем.

Брачной ночи у нас не было — к беременной Костя ко мне не прикасался. И по девкам, кстати, не гулял — ждал. А как Алиса родилась — тогда все и случилось, и я была вполне довольна.

«Может, стоило соврать ему? Алан… может, и не любит, но он ведь одержим мной, — думаю то ли во сне, но ли наяву, удобно устроившись на его плече. — Как братец говорил? Задурить ему голову, и заставить плясать под свою дудку!»

Но, хоть Алан порой и задает дебильные вопросы, вряд ли бы он позволил мне вертеть собой — гордость у него болезненная.

Сплю спокойно — будто дома оказалась. Будто я снова счастлива. Чувствую себя защищенной, словно никакая беда не сможет меня затронуть, никто обидеть не сможет.

Чертов Алан!

Просыпаюсь, еще во сне осознав, что неправильные это чувства — опасные и глупые.

Я больше не хочу быть глупой!

— Спи, — со сна голос его звучит мягко. — Ложись, Снежинка.

Нужно макияж смыть, душ принять… бежать от него нужно. Но этот его тон… Боже, что он со мной делает? Все те годы, что была с ним я с замиранием сердца ждала именно этого — мягкости, ласки. И прорывались эти эмоции сквозь толстую Бронь Алана так редко, что это можно считать статистической погрешностью.

— Я…

Хочу сказать, что уезжаю немедленно. Но вместо этого, опровергая собственное решение перестать быть идиоткой, перекидываю через Алана ногу, и устраиваюсь на нем.

Дура.

Упираюсь ладонями в его грудь, и Алан не мешает. Не отталкивает, как этим вечером — может, тоже чувствует, что сейчас я не играю?

А я не играю?

Суетливые мысли обрываются, едва Алан проводит руками по моим бедрам, задирая свою свободную рубашку. Меня всю, кажется, пропитал его запах — такой знакомый, но с нотками дорогого парфюма, который раньше был ему не по карману.

— Арина, что ты творишь? — шепчет он, но творю не я — я лишь сижу на его бедрах.

А вот Алан… он проснулся очень быстро. В трусики мне упирается его эрекция. Отодвинуть бы их, впустить Алана в себя…

— Мне уйти? — спрашиваю на выдохе, непроизвольно раскачиваясь на нем.

— Нет… глупая моя!

Алан пытается расстегнуть на мне свою же рубашку, но в комнате темно. И пальцы его дрожат как у алкоголика со стажем. А мне так нужно сейчас, чтобы меня любили! И плевать на то, что завтра будет. Плевать на то, что в этот раз я не за долг отдаюсь, а потому что сама этого хочу — на все плевать!

Стягиваю с себя мужскую рубашку через голову, стремясь скорее оказаться свободной от пут. Следом за рубашкой летит безобразие, по недоразумению считающееся бюстгальтером — более развратную штуку сложно вообразить.

И более неудобную.

— Потом винить меня будешь? — Алан резко переворачивается вместе со мной, придерживая за ягодицы. И вот уже я распластана под ним, придавлена мощным телом, которое обвиваю ногами. — Делать вид, что заставил? Что обстоятельства сложились…

— Да заткнись ты!

Сержусь, злюсь дико. Притягиваю его к себе, больно ухватив за волосы, и целую — кусаю почти. Всегда молчаливый такой был, а тут разболтался…

Когда не надо!

Когда губы Алана касаются моих, все встает на свои места — так, как должно быть. Планеты сходятся, маятник выходит из положения равновесия, и я пропадаю. Гублю себя, лаская этого ненавистного столько лет мужчину — губами, языком, руками. Льну к нему обнаженным телом, кошкой выгибаюсь, чтобы полнее ощутить.

— Арина… что же ты… скажи мне…

Алан целует меня с упоением. С жадностью. Что он говорит не понимаю — слова его чередуются поцелуями, которые покрывают мою шею, и опускаются ниже — к чувствительной груди.

— Скажи, — шепчет он, и губы его накрывают горошину затвердевшего соска.

Всхлипываю от пронзающих меня разрядов, и отдаюсь этим безжалостным волнам полностью. Растворяюсь в море, расщепляюсь на атомы, разлетаюсь на осколки от этой сумасшедшей близости — сейчас все не так, как в его офисе.

Гораздо лучше, гораздо больнее.

— Скажи, — требует Алан, разводя мои ноги.

Когда он снял с меня трусики я и не заметила. Много чего не заметила, отдаваясь его губам и рукам. Алан почти входит в меня — упирается членом, и не успокаивается.

Требует, чтобы я сказала.

— Я хочу тебя, — выдыхаю совсем не то, что он хочет слышать.

Но других слов Алан не дождется — никогда больше! Никогда!

И он понимает это. Толкается в меня на всю длину, вдавливает в кровать — и я какие-то глубинным чувством понимаю: так правильно, так и должно быть. Я, наверное, создана именно для этого мужчины, будь он проклят, и я вместе с ним!

— И я хочу, — шепчет Алан, задыхаясь от резких толчков, которые становятся все быстрее. — Хочу… люблю, Арина…

Теряюсь во мраке этой ночи, кожу покалывает — слишком много ощущений: он во мне, каждое движение Алана — сладкая боль…

Что он сказал?

— Что? — хрипло спрашиваю я. — Что ты сказал?

Он не отвечает. Ускоряется, долбит меня, и скоро мне не важно какие слова мне послышались. Тело пронзают миллионы игл, смазанных ядом наслаждения, и я падаю в пропасть, слыша стон Алана.

Матросская тишина.

Разве не в участке мужа должны держать? Почему он в изоляторе?!

— У вас тридцать минут на разговор, — по пути объясняет мне один из безликих Костиных адвокатов. — Никаких разговоров на тему его возможного участия в преступлении не ведите. Не спрашивайте ни о чем, чего сами знать не хотите. Просто поддержите.

Киваю рассеянно, и сбрасываю вызов.

Алан. Звонит уже пятый раз, на дисплее призывно мигают сообщения. Тоже от него.

Разумеется, я сбежала. Тихо ушла, пока он спал — до сих пор помню, что с пяти до шести утра его и война не разбудит. Почему-то в другие часы сон его чуткий, но этот час — удачное время, чтобы тихо одеться, и выйти в промозглое темное утро.

— Арина Дмитриевна, вы поняли?

— Поняла, — раздраженно бросаю я. — А вам какая выгода от наших пустых разговоров с мужем? Думала, вы время тратить будете не для того, чтобы обычную супружескую встречу выбить, а чтобы освободить Костю.

Адвокат морщится, и игнорирует мой вопрос. Мы стоим около грязного стеклянного окна, за которым сидит инспектор. Или полицейский, или стражник — как они здесь вообще называются?!

— Мы к Вольскому. На одиннадцать. Вот разрешение, — Евгений Романович через проем в окне протягивает белый, сложенный пополам лист бумаги. А в нем… деньги.

И здесь взяточники.

— Уф, догнал, — слышу голос брата, который захлопывает за собой тяжелую железную дверь — уродливую, как и все в этом жутком месте. — Арина, домой давай. Нечего тебе здесь делать!

Оборачиваюсь к Саше, и слов не нахожу — как нечего?

— Здесь мой муж, — просто отвечаю я.

Брат меряет Евгения Романовича нечитаемым взглядом, и кладет мне руку на плечо.

— Отойдем на минуту.

— Арина Дмитриевна, время, — напоминает адвокат, и я киваю — время есть с запасом.

— Ну что?

Брат мнется, слова подбирает и жутко раздражает меня своим поведением. Саша всегда таким был: важные решения я должна была принимать за нас обоих. А также уроки делать, диплом писать, знакомить с подругами, прислуживать за столом…

«Позаботься о брате, — попросила меня мама в предпоследний день, когда еще в сознании была. — Мальчики слабее нас… поймешь когда-нибудь. Будь рядом с ним, не позволяй отцу его испортить, доченька. Дима воспитывать не умеет, а Саша мальчик, которому твердая рука нужна. Помни: отца когда-нибудь тоже не станет, а брат — родная кровь. Береги его!»

Двадцать лет прошло, а я до сих пор чувствую неприятный больничный запах. Наяву вижу голые стены, железную кровать, капельницу и резко постаревшую женщину, которая умирает. И боится не за себя, а за детей.

Я часто навещала маму, а Саша истерики устраивал — его пугала больница. И смерть пугала.

Этого я ему до сих пор простить не могу.

— Саша…

— Да подожди ты, — шепотом перебивает брат. — Костян тебя опустил как мог: под Алана подложил, о чем все знают, да еще и загремел в тюрягу. Таких людей просто так не сажают, Ариша. Не отпустят его, даже условкой не отделается.

— Ты в своем уме? Саша! Его только задержали — никаких следственных действий еще не было. Костю отпустят.

— Дура, — с отвращением бросает брат, — Костя — не слесарь какой-нибудь, которого можно упрятать за то, чего он не совершал. Он — фигура крупная и известная. Не было бы железных улик — не рискнули бы. Так что валим отсюда, не позорь семью.

Не позорь семью…

Если бы мне платили по рублю каждый раз, когда я слышу в свой адрес эту фразу — я была бы миллионершей. Даже не так — миллиардершей!

— Арина, не позорь меня, не бегай по улице, как мальчик.

— Готовь нормально, ты же девочка, не позорь семью.

— Не смей с этим дикарем водиться! Он — сын наркоманки и шлюхи, и ты нас позоришь…

Неверящим взглядом рассматриваю брата, будто в первый раз вижу: холеный, дорогая стрижка и идеальная укладка, костюм на заказ сшит в одном из лучших модных домов, Патек Филипп…

И всем этим он Косте обязан — другу своему. Именно мужу брат карьерой обязан. И благодаря Константину Вольскому Саша может позволить себе дорогие гоночные автомобиле, полеты на Мальдивы частным джетом в компании моделей.

— Я опозорю семью, если не попытаюсь мужа выяснить, — холодно говорю я. — Так шваль поступает: подло, о своей шкуре беспокоясь. Мне плевать, если будут пальцем в меня тыкать. А ты можешь идти, братец. Хороший из тебя друг, оказывается. А были ведь не разлей вода.

Саша смотрит обиженно, и я чувствую вину — нельзя с ним так. Мама была права: мы с братом близнецы, но он еще мальчишка. Избалованный, глупый, жизни не знающий. Сначала о нем заботилась мать, потом я, отец лишь хвалил за реальные и мнимые успехи.

Чем удобряли — то и выросло.

— Овца благородная, — оскорбляется Саша.

— Арина Дмитриевна!

Адвокат указывает на запястье, на котором тускло сверкает циферблат.

— Сейчас, — говорю ему, и пытаюсь донести до брата очевидное: — Ты что мне предлагаешь? Бросить мужа в беде? Вот из-за этого мы и потеряем остатки репутации, неужели ты не понимаешь? Кто с тобой дела будет вести, будут помнить, что ты родственника кинул.

— Да не предлагаю я его кидать. Просто по тюрьмам не шляйся. Не место это для нормальной женщины, — все еще обижается брат, упорно цепляясь за свою зашоренность.

Мы вырвались из низов, хоть и не из нищеты. И Саша помнит, что он — никакая не аристократия, которой он так мечтает казаться. Дутая репутация и деньги — вот что он любит.

И о чем заботится.

— Разговор окончен, — говорю я, и оставляю непонятого в «лучших» порывах брата.

Папа, что же ты наделал? Как ты мог упустить его?!

Евгений Романович идет со мной рядом — на шаг впереди. Петляем по тусклым коридорам, ведомые строгим мужчиной в форме.

Еще один обыск — унизительный, но такие уж правила.

— У вас тридцать минут. Подследственному ничего не передавать, никаких прикосновений. Соблюдайте дистанцию и тишину. За нарушение выведу сразу.

— Поняла, — киваю нервно — уже объясняли ведь правила.

Мужчина открывает дверь, и передо мной предстает пустая комната: серый железный стол, четыре ужасных стула — все, кажется, прибито к полу.

Кости нет.

— Ожидайте, — бросает полицейский, и оставляет нас с Евгением Романовичем наедине.

Костю вводят минут через десять, и выглядит он отвратительно, хотя времени прошло всего ничего. Осунулся, на щеках и подбородке неаккуратная щетина. Одежда измята, а взгляд панический.

Костя — баловень судьбы, и не привык к таким условиям. К тюрьме вообще жизнь не готовит, и в наших реалиях глупо зарекаться, что за решеткой не окажешься. Но Константину Вольскому в неволе не выжить — это я понимаю ясно и отчетливо, встречаясь взглядом с мужем.

— Пол часа, — снова повторяет охранник, и они с адвокатом оставляют нас наедине.

— Костя!

Плюю на запреты, и бросаюсь мужу на шею. Обнимаю, целую, провожу ладонями по колючим щекам. Где-то в глубине вспыхивает чувство вины за то, с кем я ночь провела. Вспыхивает, и гаснет — смысла винить себя нет.

Сделанного не воротишь, как говорят.

— Арина, милая… пришла, — шепчет муж. Целует мои ладони сухими губами, лицо прячет от меня. — Как ты, родная? Как Алиса?

— О нас не переживай. Костя, мы вытащим тебя!

Стараюсь говорить уверенно. Я и правда четко это знаю: муж невиновен, и скоро это будет доказано. Да и адвокаты наши не зря на хлеб не масло, а икру мажут — пусть только попробуют филонить!

— Надеюсь. Ариш, я не убивал, ты же знаешь?

— Знаю, можешь не объяснять, — отмахиваюсь от Кости.

Даже подозревать его в убийстве отца — кощунственно! Да, отношения их были далеки от идеала, но нанимать убийцу… нет, нет и еще раз нет!

Этого не может быть просто потому, что это невозможно.

— Почему ты так выглядишь? — морщусь от несвежего вида мужа, и киваю на дверь. — Евгений Романович сказал, что у тебя все есть.

— Есть, но не до того было. Арина, не жалей на них денег, ладно? — беспокоится Костя. — Расходов будет много: не только оплата их услуг, но еще нужны независимые эксперты. Мне просто необходимо выбраться отсюда и, думаю, это будет сложно!

— Мы все сделаем…

— Это Райгерт все! Его рук дело — я уверен, — кривится Костя. — Слишком «вовремя» меня арестовали.

Неужели мы сейчас про Алана будем говорить? Снова?

Я этого не выдержу.

Устало тру виски, и решаюсь произнести:

— Я тоже так думала, но это не Алан. Мы виделись с ним, и…

— И ты ему веришь? Зачем вы виделись?

— Из-за Алисы. Дочь я не привела, — поясняю, и с ужасом понимаю: нагрянула мигрень. Моргать уже больно, и через несколько часов я свалюсь на несколько дней — эта беда началась после родов, и случается раз в несколько месяцев, выбивая меня из колеи. — Кость, вряд ли это Алан.

— Ну да, он святой!

— Давай не ругаться, — примирительно сжимаю его ладонь. — Скоро ты будешь дома. Скажи, лично я могу тебе чем-то помочь?

Костя словно деревенеет: мускулы на шее напряжены, на лбу выступает испарина — это пугает. Дурное предчувствие, усугубленное подступающей мигренью, делает этот миг невыносимым: воздуха не хватает, и единственное мое желание сейчас — сбежать из этой железной клетки на волю.

Трусливая мысль. Я здесь от силы пол часа, и скоро уйду, а муж — нет.

— Скажи, Арина, только честно… ты меня любишь? — вместо ответа на мой вопрос, спрашивает Костя.

Он ждет честности или поддержки?

Смотрю в его глаза, и понимаю — ему нужна правда. Только какая она — эта правда?

— Люблю.

И это правда, как оказалось. Именно сейчас понимаю, что мужа полюбить я сумела. Не так, как Алана, конечно: не просто потому, что он существует на этом свете, и не вопреки чему-то, а за то, что рядом был. И остается, несмотря ни на что. 1439f7c

— Надо же, — горько кривится Костя, — и правда любишь… и я люблю. Но это тебе известно. А насчет того, что ты можешь сделать: встреться с Камилем Григориади. Более влиятельного человека я не знаю, и он может помочь. В адвокатов и правосудие я не верю.

— Кость, времени прошло очень мало, ты чего? — тараторю я. — Брось это упадничество, дай время! Я могу к кому угодно пойти и просить за тебя, но не рановато ли? Думаю, тебя скоро отпустят, тебя ведь даже не допрашивали еще толком.

Костя качает головой, и я вижу — он воспринимает мои слова как обычный бабский треп, которым они, по сути, и являются.

— У них что-то есть, иначе бы не рискнули меня задерживать. Улики можно подделать, милая. А на адвокатов и правосудие надеяться — я не могу себе этого позволить. Нужна подстраховка, и подстраховкой станет Григориади. Он был на нашей свадьбе — старый друг отца, но ты вряд ли его помнишь: серьезный, деловой мужик. Очень влиятельный, и очень опасный. Без шуток опасный, но женщин не трогает. Встреться с ним, Арина. Я бы Евгения попросил, но он не член семьи, а у кавказцев свои понятия: если жена придет за мужа просить — он не откажет, хоть и стребует с меня долг. Но мне главное — выйти. Ты выполнишь мою просьбу?

Выполню ли?

— Конечно, я схожу к нему. Камиль Григориади, да?

— Да, — улыбается Костя.

Именно в этот момент раздается стук охранника, означающий, что времени осталось всего пять минут. Надеюсь, следующая наша с Костей встреча будет дома.