ГЛАВА 18

Выхожу за ворота Матроски и, наконец, вдыхаю свежий воздух полной грудью — на короткий миг становится легче. Но затем боль наваливается с новой ошеломляющей силой.

Мигрень.

Ненавижу ее.

Все началось в первые месяцы материнства — приступами, сваливающими меня с ног. Обезболивающие не помогают, притирки и масла не помогают — ничего, лишь сомнительный отдых в кровати, когда даже малейшее движение зрачков приносит мучения.

— Такое бывает, — разводили руками врачи, которых приглашал испуганный Костя. — Зато давление в норме, а оно куда опаснее. Может, с возрастом пройдет.

— Вы в порядке? — тихо интересуется адвокат, и его голос приносит новые сполохи боли.

Как и гудки машин, и прочие звуки живущего по правилам хаоса города.

Нет, я не в порядке. Я давно не в порядке.

— Все хорошо, занимайтесь своими обязанностями, — резковато бросаю я. — И не нужно меня провожать, я по делам.

— Как скажете, — мужчина разворачивается, и я сажусь в подъехавшее такси.

— В Сити, — называю адрес, который трижды повторил Костя. — Только прошу вас, не включайте музыку, и ведите аккуратнее, без тряски. И откройте окна!

Такси «бизнес», но в машине пахнет освежителем-елочкой. Прелестно… меня стошнит сейчас.

Водитель, несмотря на мою грубость, выполняет мои просьбы, и едет аккуратно: пробок нет, скоро буду на месте. Лучше поговорить с этим Камилем сейчас — неизвестно, на сколько я свалюсь. А Костя так настаивал на этой поспешной встрече.

Спрашивается, зачем платить адвокатам, в которых не веришь?!

«Вот дура, — морщусь я, и вхожу в здание небоскреба, — вдруг Камиль не в офисе? Вдруг меня вообще не впустят? Нужно было позвонить для начала!»

— Я к Камилю Муслимовичу Григориади, — хриплым голосом поясняю на ресепшен. — На какой мне этаж?

— На пятый. Ваш паспорт, пожалуйста.

Поднимаюсь на лифте, и снова ресепшен. Сейчас меня прогонят, скорее всего — я даже хочу этого! А еще больше я хочу прилечь на угловой черный диван, свернуться калачиком, отключить без конца вибрирующий телефон, и закрыть глаза. Раствориться в головной боли и, желательно, сознание потерять.

Может, у меня не мигрень? Вдруг я больна так же, как мама, и умираю?

Сейчас я была бы этому рада.

— Арина Вольская. Могу я поговорить с Камилем Муслимовичем?

— Вы записаны? — интересуется женщина средних лет — такую редко увидишь за стойкой: все больше молодых и звонких.

— Нет.

— Одну минуту, пожалуйста, присядьте пока, — улыбается сотрудница Григориади.

Медленно, как старуха бреду к дивану, но дойти до него не успеваю:

— Арина?

— Да. Камиль Муслимович?

Мужчина, окликнувший меня, смутно знаком: высокий, волосы с проседью, глубоко посаженные глаза, кажется, многое повидали. Лишь по носу с горбинкой и скулам примерно угадывается национальность, не по говору.

Да, лицо его мне знакомо, но на свадьбе я его не помню — скорее всего видела в светской хронике.

— Просто Камиль. Ты ко мне?

— Да. Если у вас есть время, конечно…

— О чем ты говоришь? — наигранно возмущается он. — Я не отказываю в беседах красивым женщинам. Проходи.

Мужчина указывает мне на еще один диван — гораздо больше и удобнее того, что в приемной стоял. Я сажусь, и Камиль опускается рядом — не за свой рабочий стол, как я думала.

— Что же привело тебя ко мне? Или сначала поговорим о погоде?

Обаятельный мужчина — в этом ему не откажешь. Говорит просто, держится уверенно и с достоинством — уважаю таких.

— Камиль, вы знаете, что произошло в моей семье?

— Знаю.

— Мой муж просит вас о помощи… я прошу вас о помощи. Вы можете вытащить Костю? — слегка запинаясь спрашиваю я.

Ненавижу просить! А еще больше я не люблю просить о помощи абсолютно незнакомых мне людей: я не знаю, кто этот Камиль, и чем он занимается. Ничего о нем не знаю, кроме имени.

— Я мог бы устроить так, что на время следствия его ограничили в передвижении, — тихо произносит Камиль, и поясняет: — Домашний арест.

— Я была бы вам очень признательна, — улыбаюсь, но скулы сводит, и улыбка моя в гримасу превращается. — Разумеется, мы в долгу не останемся.

— Арина, я повторюсь: люблю разговаривать с красивыми женщинами. А еще я не собираю с них долгов.

Просто красивые слова. Никто просто так ничего не делает, и если не сейчас — то потом с меня стребуют услугу. Или с Кости.

— И все же, имейте в виду, что мы с мужем всегда будем готовы вам помочь, — отдаю дань вежливости этой фразой. — Когда мне ждать Костю?

— Дня через три-четыре. Как раз успеете на прием в честь помолвки Ясмин, — голос Камиля становится глуше: отдаляется, приближается, а затем снова отдаляется. Кажется, я сейчас отключусь.

— Ясмин?

— Моя дочь скоро выходит замуж: чудесная девочка. Я был бы рад, если бы вы с ней подружились — у нее мало подруг. Только я есть. И Алан.

— Алан?

Я брежу? У меня уже галлюцинации начались?

Может, совпадение…

— Алан Райгерт — вы знакомы с ним? Жених моей Ясмин, — Камиль внимательно смотрит на меня своими глубоко посаженными глазами. — Если не знакомы, то на помолвке встретитесь. Прекрасный молодой человек, а как любит мою Ясмин!

Алан. Он женится.

Женится!

— Мне пора, — поднимаюсь с дивана, и пытаюсь ухватиться за что-то устойчивое руками. — Я… простите…

В глазах темнеет, воздух в груди заканчивается, и я проваливаюсь в черноту.

— … нитесь, Арина! Вы слышите меня?

До меня доносится мужской голос, и я не сразу вспоминаю, где я. Лишь когда открываю глаза.

Первым, кого я вижу является Камиль, который сидит на диване, и тревожно смотрит на меня. Мужская ладонь обхватывает мое запястье, и считает пульс.

— Арина?

— Я в порядке…

Нет, я не в порядке. Я вспомнила. Алан женится, и мне… больно?

Да, больно. Но в то же время я испытываю немалую долю облегчения. Он женится, и станет недоступен для меня. И эта связь, разрывающая мне душу, оборвется.

Так правильно! Хоть и запредельно больно — так, что сердце кровоточит, брызжет горькой кровью. Боль растекается по венам, делая существование почти невыносимым, но в то же время, освобождает меня.

Пусть!

— Мне пора, — упираюсь руками в диван, и поднимаюсь: голова тяжелая, тело ватное.

До чего я себя довела?!

— Вот, выпейте, — Камиль протягивает бокал с прозрачной жидкостью. — Не бойтесь, там сахар, лимон и чайная ложка коньяка. Лучшее средство, если только вы не морите себя диетами, как полоумные девицы?

— Не морю.

Беру бокал, осушаю его, и в голове немного проясняется почти моментально.

— Может, посидите еще? Страшно отпускать вас в таком состоянии.

— Нет…

— Тогда, — мужчина не принимает моего отказа, — я отвезу вас. Вы ведь домой сейчас?

— Разумеется. Спасибо.

— Константина я вытащу, не убивайтесь так! Вам нужно о дочери думать, — улыбается Камиль, и добавляет: — Дети — самое главное в жизни. Остальное не в счет. И ждите приглашение на помолвку — отказа я не приму.

— А я и не стану отказываться, — вежливо произношу, и выхожу из кабинета вслед за мужчиной.

«Отличный мужчина, все же, этот Камиль, — думаю я, прикрывая глаза. Машина едет гладко, и мне почти хорошо. — И все же, я была права: зря мы вернулись в Россию. Все рухнуло!»

— Арина, какие отношения у вас с мужем? — внезапно задает Камиль бестактный вопрос.

Мы сидим на заднем сидении, отделенные от водителя перегородкой. Он мог и не провожать меня, а поручить это водителю, но все же поехал.

Поговорить захотел? Так я не в том состоянии.

Но и быть невежливой не могу — обязана Камилю.

Я всем вокруг обязана, кажется.

— У нас хорошие отношения.

— Разве?

Снова прикрываю глаза — вот я дура, он знает! Да вся Москва в курсе той вечеринки у Алана — слишком однозначно все выглядело. А Алан — жених его дочери.

— Если до вас дошли некие слухи — они беспочвенны. Да, не все у нас гладко, но мы с Костей примирились, — отвечаю, подбирая слова.

Как по минному полю ступаю. Только бы не подорваться.

— Не думаю, что они беспочвенны, — тихо произносит мужчина, потирая подбородок. — Но уже ведь нет никакой разницы, да?

— Да.

— И мужа вы не любите.

Камиль не спрашивает — утверждает. И я бы поспорила, но выглядеть это будет глупо: доказывать незнакомцу, что я люблю своего мужа. Как умею, так и люблю — той любовью, которая еще осталась.

От Алана.

— Вы ошибаетесь.

— Может, и так. Но «любить, почитать и быть верной» — это не про вас.

И это тоже не вопрос. Утверждение. С которым и не поспоришь: что правда, то правда. Какая есть — некрасивая и неприглядная.

Изменяла? Да. Получала удовольствие? Тоже да.

Никакого почитания, никакой верности, да и любовь эта — лишь тень. Или отблеск былого.

— К чему этот разговор? — поворачиваюсь к Камилю, и гляжу ему в глаза — прямо, не скрываясь. Так не принято — без игры и полутонов. — Я на Алана не претендую, и больше ничего не будет. Не знаю, кому он нужен: вам или вашей дочери — забирайте. Он не мой, и моим никогда не был.

И не будет.

— А вы не поняли?

Легко качаю головой, и в висок снова вонзается игла боли.

Если я и поняла — то неправильно, и дело не в Алане и Ясмин. Не только в них, по крайней мере. Есть что-то другое.

— Знаете, вы мне понравились. Больше, чем понравились, Арина, — Камиль произносит совсем не то, что я ожидала услышать от незнакомца. — Не удивляйтесь, и такое бывает. Я не вру. На свадьбе вы были не в себе, как и все невесты, и показались мне нервной, избалованной девчонкой. А сегодня я увидел хрустальную женщину, женщину-птицу: хрупкую, но с сильными крыльями. Да, вы именно птица, — вздыхает Камиль, — а я — романтик средних лет.

Мужчина на миг замолкает, ждет моей реакции… которой нет.

Да и что на такое ответишь…

— Но я женат, хоть и весьма несчастливо. Да и Марьям живет отдельно. В уединении. И я мог бы в любой момент развестись, — продолжает Камиль, а я все больше уверяюсь в том, что ударилась головой при обмороке, и у меня бред. — Но замужем вы. И с дурной славой, шлейфом растянувшейся по всей столице — в жены такую не возьмешь.

Вот и началось то, чего я ждала — упреки. И это больно, хотя я думала, что мне плевать.

— Я замужем, вы женаты, так может не будем продолжать этот разговор?

— Арина, — тихо смеется Камиль, — я ведь уже сказал: люблю беседовать с красивыми женщинами. Я предлагаю вам стать моей любовницей… подождите, дайте договорить. Терять вам нечего. Брак? Не думаю, что он долго продлится — я ведь узнал о вас все, что мог, когда услышал о связи с Аланом. Денег у меня больше, связей тоже. Я не урод, не старик, хоть и не юноша. Арина, я вам предлагаю не просто стать любовницей, я защиту вам предлагаю: вам, и вашей дочери… от кого бы она ни была.

Сглатываю нервно. Головная боль забывается — перестаю чувствовать свое тело. Мозг плавится от высоковольтного напряжения.

— Алисе не грозит опасность, ей достаточно материнской защиты. Благодарю за ваше неуместное предложение. Надеюсь, это не шантаж? Знаю, вы сказали, что поможете освободить мужа, но на такое я не…

— Простите, но я вас перебью. А защита вашей дочери понадобится, и я бы на вашем месте десять раз подумал, освобождая Вольского, — Камиль достает бутылку Эвиан, и делает глоток. — Он ведь любит девочку? И на вас помешан, насколько я знаю, так неужели вы думаете, что он не воспользуется дочерью, чтобы вас удержать? Просто отпустит? И не прикидывайтесь: я знаю, что вы не останетесь с мужем.

Молчу, отвернувшись к окну. И откуда он узнал? Я ведь никому про развод не говорила, кроме Кости. От него? Или просто выводы сделал?

— А если девочка от Алана? Вам нужны страсти вокруг дочери? Вот об этой защите я говорю, Арина. И шантажировать вас не собираюсь и Вольского освобожу. Женщин я не принуждаю, не вынуждаю и не насилую, — Камиль сидит близко, но лапать меня и не думает. Даже не дотрагивается. — Я могу дать вам очень многое, как вы уже поняли. Я бы даже женился на вас, но… дурная слава. На таких не женятся, простите за жестокие слова.

Мужчина явно ждет от меня какой-либо реакции, но я снова не могу ни слова выдавить — не идут они из меня, замерли, застряли, в предложения не складываются. Я должна быть возмущена, разъярена этим предложением, но… нет.

Боюсь, оно не последнее, это предложение.

— Подумайте. Если готовы будете дать ответ — встретимся на помолвке моей Ясмин, — произносит Камиль на прощание, когда мы уже в воротах нашего с Костей дома. — Но времени у вас столько, сколько нужно. Не торопитесь.

Я киваю, и выхожу из машины в весеннюю свежесть этого серого дня.