ГЛАВА 19

— Запустила ты себя, подруга!

Светка! Приехала-таки!

Со стоном поднимаюсь с кровати, чтобы обнять ее, но Света легко толкает меня в плечо.

— Лежи уже, болезная. Молодец, что позвонила, — ворчит она, и кладет мне на лоб что-то восхитительно-прохладное. — Могла бы и раньше обо мне вспомнить.

— Свет…

— Да понимаю я, — фыркает она, — у тебя не жизнь сейчас, а сказка братьев Гримм. Чем дальше в лес, тем злее маньяки.

— И тем их больше, — со вздохом добавляю я.

Прислугу я отпустила, и в доме никого, кроме няни не осталось. Невыносимо видеть взгляды, наполненные разным. Некоторые задавались вопросами, виноват ли Костя. Некоторые жалели меня. А некоторые с трудом злорадство скрывали.

Свете я написала, и подруга приехала. Люблю ее за это: нужна помощь — она прилетает в плаще супергероя, не нужна — не навязывается.

— Сейчас обед приготовлю, и вернусь. А ты спи!

Нахожусь между явью и сном, провалиться в который мешает боль. Чертова мигрень! Даже врагу не пожелаю… хотя, нет. Врагу пожелаю!

— Алиса подросла, — слышу тихий голос Светы, и она ложится рядом. Поворачиваюсь на бок, лицом к ней — мы так в детстве секретничали. — На Алана похожа очень. Хорошо что ты тогда меня не послушала, и аборт не сделала.

— Не представляю свою жизнь без нее, — улыбаюсь я. — Она — мое чудо. Знаешь, глупо, но я думаю: какое бы дерьмо я не совершила, сколько бы на мне не висело грехов — я их искупила тем, что привела Алису в этот мир.

— Ой, да что плохого ты могла совершить, — чуть презрительно фыркает Света, и глаза закатывает. — Святоша! Всегда подбешивала меня этим. С такими как ты обычные люди — те, которые без нимба на башке — себя дерьмом чувствуют.

Тихо смеюсь от непосредственности Светки, которая сначала говорит, а потом думает. Все же, в детстве и юности я окружила себя странными людьми. Приятелей было немеряно, но самая любимая подруга — Света — была изгоем, пока мы не сдружились: резкий, непримиримый характер, язвительность, мужские замашки и хамоватость отталкивали от нее людей.

Как отталкивали от Алана и взрослых и сверстников его диковатость, озлобленность и ярость. Лишь мне — мазохистке — и Света и Алан были дороги.

— Что плохого я могла совершить? — повторяю за подругой. — Мужу, например, изменила. А еще я так запуталась, что легче сдохнуть, Свет. Я самоубийц понимать начала в последнее время. Думаю, это оказывается, легко, когда проблемы решать не хочется: прыжок с моста, и разбирайтесь сами.

— Вот идиотка! — рявкает Света. — Ты опять с Аланом связалась, да? Не переболела?

Губы кривит горькая улыбка.

— Я его ненавижу. Но… не переболела, — выдыхаю, ненавижу себя за эти чувства. — Женится Алан. Скоро уже.

— А тебе не сказал, да? Когда ты с ним трахалась, он тебе о невесте не говорил!

— Не говорил, — в противовес ярящейся Свете я говорю спокойно. — Ну и пусть, это — меньшая проблема. Нет, не так, свадьба Алана — вообще не проблема. Но все так запуталось, и я не знаю, как выбраться.

— Так расскажи мне, только коротко и ясно, — резко бросает подруга.

У Светы все так: коротко и ясно, без излишних эмоций, вычленяя необходимое. Она всегда говорила мне, что любую проблему можно решить, выкинув лишнее и несущественное. И любое горе можно тем же исцелить.

— Я люблю Алана, он меня лишь хочет. И знает про дочь, — выполняю приказ Светы, и сама ужасаюсь тому, что произносит мой рот. — Я не хочу их общения с Алисой!

— Почему?

— Не он растил ее, Костя…

— Ты честно говори, не заливай мне, — сердится Света, и сжимает мои пальцы. — Ну! Я не Алан, скажи правду.

Правду?

— Месть. Пусть знает, что я сама справилась, без него. И что ненавистный Костя его дочь вырастил, — сужаю глаза, и вижу улыбку Светы, которой по душе моя злость. — Пусть всю жизнь мучается из-за этого!

— Моя девочка, — прицокивает подруга. — И любишь, и ненавидишь его? Сняла розовые очки, наконец?

— Я никогда не идеализировала Алана. Все недостатки его знала.

— Снова врешь, — отмахивается Света. — Только сейчас себе врешь. Недостатки ты его знала, но оправдывала: несчастное детство, трудности, с которыми он столкнулся, побои. И недостатки ты его идеализировала. А потому восхищалась им, боготворила. А такие отношения всегда плохо заканчиваются. Если мужчина слишком сильно любит женщину, он ею одержим: ревнует, бьет, запирает. А если женщина так помешана на мужчине, как ты на Алане, она слишком много ему позволяет, и про себя забывает.

Чертова Светка.

— Тебе бы в проповедники идти. Или в инстаграм-гуру, — ворчу раздраженно.

— Может, и пойду. Так, продолжим: Алана ты любишь и ненавидишь. Он хочет общаться с Алисой, ты этого не хочешь. А еще он женится.

— Да. И Костя в тюрьме, а освободит его отец невесты Алана, — морщусь и от воспоминаний, и от простреливающей головной боли. — И этот отец невесты предложил мне стать его любовницей.

Светка хохочет, а вот я не вижу ничего веселого в этой ситуации, о чем и сообщаю подруге.

— Просто у тебя чувства юмора нет, — вытирает слезы Света. — Ну и жизнь у тебя. Судьба здорово над тобой издевается. Может, ты в прошлой жизни Гитлером была? Ой, не дерись ты, — возмущается подруга, и снова хихикает. — А соглашайся! Ты ведь Костяна бросать надумала, да?

— Когда все наладится, я подам на развод, — киваю и подруге, и своим мыслям. — Не сейчас, а после того, как с Кости обвинения снимут.

— Ну и правильно. Хотя голос мне твой не нравится… постой, его ты тоже любишь?

— Да, люблю. Но семьи у нас не получится, тут никакая любовь не поможет.

Светка снова фыркает от смеха, но уже не так радостно. Придвигается ближе ко мне, и поправляет полотенце на моем лбу.

— Любвеобильная ты моя! Всех любишь, но ни с кем быть не собираешься, — ворчит она. — Хотя если вспомнить наши разговоры и переписки — это понятно. Алан — сволочь, а скоро женатой сволочью станет. Костя — кобель. А третий? Тот, который тебя в любовницы зовет?

— Нормальный мужик, — отвечаю, и мне становится смешно от осознания правоты Светы: судьба, действительно, та еще стерва. — Говорит, что с первого взгляда влюбился, но он преувеличивает все же. Защиту обещает и от Кости, и от Алана, которые могут надавить на меня и здорово жизнь попортить с помощью дочери.

— И ты…

— Откажусь. Больше торговать собой я не намерена. Надеюсь, что я сумею договориться и с Аланом, и с мужем. Алиса моя! Мне всегда было плевать, от кого я ее родила, — зло произношу я, радуясь, что при Свете могу быть, наконец, собой. Не строить из себя ту, кем не являюсь. — Алиса моя! — повторяю я не для подруги, а для самой себя, чтобы успокоить.

— Твоя, твоя. Не бойся, все разрулим вместе, как в старые добрые времена, — воинственно заявляет Света.

По дому раздается приглушенный звон — к нам пожаловали незваные гости. Может, адвокаты?

— Я открою, — Света поднимается с кровати.

— Впускай только адвокатов. Или следователей. Остальных отправляй куда подальше.

— Так точно, — фыркает подруга, и вприпрыжку скачет по коридору — спокойно Света ходить не умеет.

Скучно ей это.

Прикрываю глаза — головная боль усилилась, и полотенце стало неприятно-горячим. Но сбросить его, а тем более окунуть в холодную воду сил нет никаких.

По коридору раздаются шаги — резкие и решительные. Черт, значит кто-то из адвокатов…

Нет. Хуже. Это Алан.

— Я же сказала, что Арине плохо, — Света, запыхавшись, входит в комнату следом за Аланом. — Не врет она, ты посмотри на нее.

— Вижу. Вижу, что плохо, а я уж подумал, что ты таким образом прячешься от меня, и дочь прячешь, — тихо произносит Алан, и подходит к кровати. — Что с тобой, Снежинка? А ты, Света, выйди!

Киваю подруге, и она выходит в коридор, оставляя меня с Аланом наедине.

И почему меня в покое не оставить?!

— Арина, что с тобой? — повторяет свой вопрос Алан, и в его голосе слышна тревога, греющая мое сердце. — Врача?

— Не поможет, — качаю головой, и не могу сдержать стон боли.

Алан бледнеет до синевы, и я вижу на его лице те же мысли, которые и Костю терзали, когда со мной это началось: рак, от которого умерла моя мама.

Вся школа знала об этом: видели, как она сначала исхудала от постоянных болей, потом растолстела от лечения, а затем высохла ближе к концу. Лишь Алан не видел этого, не до того ему было — лишь слушал мои рассказы.

Костя боялся, и Алан. Боится.

За меня.

— Это не то. Мигрень, — коротко отвечаю я на немой вопрос мужчины, но Алан недоверчиво смотрит на мое лицо, ища признаки лжи. И не находит — врать ему я умею.

Врачи советовали мне проверяться, помня историю болезни моих мамы и бабушки. И я так и поступала… до определенного времени. Но потом — когда мигрени стали сильнее и болезненнее — мне стало страшно. Что если при следующем осмотре меня отправят к онкологу, который подтвердит один из моих страхов?

Мама была ненамного старше меня, когда ее не стало…

— Зачем пришел?

— Ты звонки игнорировала, и сообщения, — он говорит непривычно растерянным голосом: как маленький мальчик, не знающий, что ему делать одному в жестоком мире. — Думал, что вдруг ты Алису забрала, и решила бежать…

— Ты идиот, Алан. Куда мне бежать? — горько усмехаюсь, и стряхиваю противное, влажное полотенце. — Некуда!

Он кивает — да, мне некуда бежать, не такая я безрассудная. Да и не стоит это того.

— Отправляй свою безумную подружку куда подальше, я с тобой останусь, — цедит Алан, поглядывая на дверь.

— Света останется.

«Ее я звала, в отличии от тебя» — думаю я, и Алан улавливает мои мысли.

— Я тоже останусь, — упрямо заявляет Алан.

Поднимается с кровати, идет в ванную, и до меня доносится звук воды. А через минуту на мой лоб снова опускается холодное, мокрое полотенце.

— Легче?

— Да, — выдыхаю я с болезненным наслаждением.

Странно, но мы никогда не ухаживали друг за другом в болезнях: Алан часто был в отъездах, и переносил грипп на ногах. Я же прятала от него все свои недомогания, боясь, что бросит.

Мужчины боятся больных женщин больше, чем огня. Они внимания требуют, и заботы, а не похлопывания по плечу и обещания, что все будет хорошо.

— Арина, что между нами?

Вся моя благодарность улетучивается после этого вопроса. Лучше бы молчал.

Может, сказать ему, что знаю про помолвку с незнакомой мне Ясмин?

Нет, не стоит. Посмотрю, что дальше будет.

— А чего ты сам хочешь?

Алан мечтательно улыбается, и утыкается лицом мне в живот. Мои руки сами тянутся к его голове, ласково перебирают волосы — неужели мне никогда не избавиться от этого чувства?!

— Я тебя хочу, Снежинка. Чтобы ты бросила Вольского, забрала Алису, и вы обе стали моими, — глухо отвечает мужчина.

Вот в чем дело! Мне почти смешно, и я бы расхохоталась, если бы не боль — все дело в Косте. Нос ему утереть решил, и свое эго пощекотать.

— Допустим, я уйду, и заберу Алису. Что дальше?

Алан поднимает на меня лицо — удивленное моим вопросом.

— Все станет так, как раньше: только ты и я. И Алиса.

И Ясмин, ждущая дома.

Да даже если бы ее не было — хочу ли я, чтобы все у нас было так, как раньше? Раньше — да, хотела все вернуть, грезила этим. А сейчас…

— Алан, я не хочу как раньше. Это были плохие отношения. Странно, что ты не понимаешь.

— У нас были замечательные отношения, которые я просрал.

— Нет. Мало в них было замечательного, — снова морщусь: и от головной боли, и от ноющего сердца. — Ты все время ждал, что я тебя предам, и был холоден. Я как чуда улыбки от тебя ждала, ласки, на которые ты скуп — понимаю, такой уж у тебя характер, но все же. И я тебе не открывалась… да ты же не знаешь меня совсем, несмотря на все эти годы!

— Я тебя знаю…

— Нет, — перебиваю, пытаясь донести до Алана то, что давно пора понять и ему, и мне. — Я люблю шумные компании друзей, а не уединение. Люблю пошлые шутки, от которых ты морщился, и «туалетный» юмор. Я ненавижу боевики и триллеры, и обожаю ситкомы и комедии с Джимом Керри, которые смотрела лишь когда тебя не было. И я не перевариваю русский рок, я рэп люблю. Это я лишь мелочи перечислила, понимаешь?

И эти мелочи ошарашивают Алана, от чего я снова получаю мелочное удовольствие.

— Зачем? Зачем ты подстраивалась под мои вкусы? Я не просил, — растерянно бормочет мужчина, и у меня такое чувство, что его мир раскололся.

Должно быть, это неприятно: думать, что знаешь человека, как облупленного, но на самом деле не иметь представления о его внутреннем мире и вкусах.

— Ты не просил. Тебе и не нужно было просить, Алан. Влюбленная девушка может кем угодно притвориться — все по заветам женских журналов. Ты не открывался мне, и я подстраивалась как умела.

— Не открывался, — тихо повторяет за мной Алан. — Да. Снежинка, ты ведь знаешь, что я дерьмо? Вот потому и не открывался. Ты, итак, каким-то чудом со мной оставалась… я ведь слышал все эти разговоры: «Брось его, зачем он тебе, лишь вниз тянет!».

Алан замолкает, а мне жаль: его, себя, нас, времени, потраченного впустую.

И времени, которое не вернешь, и не восполнишь.

— Что уж теперь, — выдыхаю, и провожу ладонью о ладонь — мне не хватает ощущения его кожи на моей.

— Так давай начнем сначала? Не так, как было, а по нормальному?

Глаза Алана блестят, и я готова согласиться — мне хочется этого больше всего: вдруг получится? Я ведь не смогу забыть его никогда — однолюбка.

А жизнь одна.

«Может, нет никакой помолвки? — размышляю, пока тяну с ответом. — Просто эта Ясмин влюблена в Алана, и Камиль решил сыграть на стороне своей дочери?»

Вот только я чувствую — не врал Камиль. И если я соглашусь сейчас с Аланом, то что?

Он будет водить за нос нас обеих — и меня, и свою Ясмин. И больно будет делать нам обеим.

— Алан… — я хочу ответить, но в этот момент дверь в комнату открывается, и вихре кружев вбегает Алиса, удравшая от няни.

— Мамочка, я у тебя побуду, надоели мне эти цифры, — презрительно фыркает дочка, которую обучают счету. Карабкается на постель, и Алан подхватывает Алису на руки.

Алан

Только сейчас, пожалуй, осознаю, что это крохотное существо в бантиках-ленточках, с неаккуратными пушистыми кудряшками — моя дочь.

Моя!

Так странно… столько лет жил, и не знал о ней. В этом можно позавидовать женщинам: они всегда точно знают, сколько у них детей, и что эти дети — их. Мужчинам в этом сложнее.

— Алан? — радостно интересуется малышка, а Арина поправляет:

— Дядя Алан.

Дядя… не папа?

Ах, да. Папа у нас Костя. Будет ли Алиса звать меня папой, или я так и останусь для нее дядей Аланом, про которого Арина наплела ей сказочку. Интересно, зачем, кстати.

— А я думала, что папа вернулся, — капризно заявляет Алиса, но затем очаровательно улыбается: — Но так тоже хорошо. Вы маме пришли помочь, да?

Слов нет никаких, и я киваю. В горле першит и, боюсь, что, если сейчас произнесу хоть слово — опозорюсь. Так со мной в детстве бывало, когда слезы подкатывали — голос звучал дрожаще и убого.

— Это хорошо. Маме плохо…

— Я отлично себя чувствую, милая, — спорит Арина, но любому дураку видно, что это не так.

— Врать нехорошо! — замечает Алиса, явно кому-то из взрослых подражая, и устраивается на моем колене.

И дураку, и маленькой девочке, которые сейчас собрались в этой комнате ясно, что Арине плохо. Она будто истончилась: лежит на белой простыне, укрытая белым же пододеяльником, и сливается с ними цветом. И выглядит такой юной: без макияжа, без укладки, словно и не было всех этих лет.

«А я ведь Арину впервые увидел как раз в этом возрасте. Ей пять лет было» — невольно вспоминается мне девочка за грязным окном, каким-то чудом стоящая на высоком карнизе.

Боже, как гнусно я с ней обращался! Обзывал прилипалой, грозился побить, если в покое меня не оставит, злился из-за насмешек одноклассников, называющих ее моей невестой. Нескольких даже избил — особо рьяно издевающихся над тем, что за мной первоклашка бегает.

И чего я на нее тогда взъелся?

Арина выглядела такой чистенькой и сытой. Ходила не в обносках, с нормальным ранцем, а на собрания приходил ее отец — обычная девочка из обычной семьи. И словно в насмешку меня выбрала — это то и взбесило.

— Дядя Алан? — выдергивает меня из размышлений голос-колокольчик.

— Да, — отвечаю, и понимаю, что надо улыбнуться — дети меня всегда боялись. — Что, Алиса?

— Моя няня такая зануда! Заставляет меня считать воображаемые яблоки, — Алиса дуется, но наигранно как-то. — У мамы в айфоне можно даже супер-огромные цифры сложить, а она мне: «пиши на доске». Я даже не школьница еще.

— Алиса, — утомленно выдыхает Арина, — ты должна уметь хорошо считать, сейчас в школу берут после тестирований. Хочешь быть самой глупой девочкой в классе?

Строгая какая. Не узнаю свою девочку, которая так внезапно превратилась в маму.

Не заметил, упустил.

— Ну и пусть! Пусть! Не буду я яблоки считать, они не настоящие даже. И папа сказал, что я на дому учиться буду без всяких… эээ…

— Тестирований, — подсказываю я, и девочка с умным видом кивает.

Опускаю голову, и вдыхаю аромат волос своей дочери… интересно, я привыкну хоть когда-то, что она у меня есть? Волосы ее того же оттенка, что и у меня: иссиня-черные. Только мягкие, об мои, как Арина говорила, порезаться можно. Или канаты вить: толстые и жесткие как щетка.

Хорошо что в остальном Алиса не в меня пошла. И не в моих мать с отцом, которые человеческий облик потеряли: опухшие от вечного пьянства лица, изуродованные вены и высохшие тела. На мать я шестнадцать лет любовался, да и пары встреч с отцом мне хватило.

— Дядя Алан, у вас телефон звонит.

Снова не заметил, снова завис. Достаю из кармана джинсов смартфон, приподнимаю дочь, незаметно целую ее в макушку, и сажаю рядом с Ариной.

«Ясмин» — высвечивается на дисплее.

Арина смотрит на меня недобро, на что я отвечаю улыбкой. Я тебя услышал, любимая, и я исправлюсь. Стану открытым, стану таким, каким сам хотел быть рядом с тобой.

И мы все наладим.

— Я на минуту. По работе. Сейчас вернусь, — говорю, и выхожу за дверь.

Захожу в первую попавшуюся комнату, оказавшуюся кабинетом, и отвечаю на второй вызов замолчавшего телефона:

— Да.

— Алан, так что ты решил?

Ясмин. По-настоящему хорошая девушка. И почему такому уроду как я везет на нормальных людей, что-то во мне разглядевших?

— Я не скажу Камилю, поступим по-твоему, — отвечаю я, вспоминая наш утренний разговор.

… — Твоему отцу я уже сказал, но он не захотел услышать. Но самое главное — это ты. Прости, Яся, не будет свадьбы.

Смотрю на девушку, которая сидит напротив меня, и понимаю — хорошей женой будет. Кому-то, но не мне.

— Ты меня не любишь, — кивает Ясмин. — И не полюбишь, да?

— Прости.

— Не за что прощать, — твердо произносит она, но я понимаю — ей неприятно и больно. — Лучше узнать об этом до свадьбы, чем после. Я… наслышана про тебя и жену Константина Вольского.

— Ее зовут Арина, — поправляю Ясмин — неприятно слышать, как Арину именуют «жена Константина Вольского». — Да, я ее люблю, и намерен вернуть. Помолвка отменяется. Проси что хочешь, я понимаю, что виноват перед тобой.

Ясмин прикрывает глаза, замирает, и горько качает головой.

— Что хочу? Помолвку, Алан — вот что я прошу.

Неужели не поняла?

— Ясмин…

— Постой. Я понимаю, что свадьбы не будет. Сама не хочу вот так — по расчету, хоть и хотела в иное верить: что семья у нас будет, — понижает девушка голос. — Но папа не отступит, понимаешь? Он так торопится сбыть меня с рук, покушения боится. Говорит, что мне нужен человек, который позаботится в случае чего о благополучии семьи, да ты и сам знаешь… Если мы сейчас разорвем помолвку — он снова начнет искать мне мужа. И я не вынесу этих разговоров о том, какое приданое компенсирует то, что я не невинна, и что не могу детей иметь, понимаешь? Меня это уничтожает! Дай мне эти месяцы, Алан, ты должен мне. Просто помолвка, никакой свадьбы… не говори ничего отцу!

— Я не хочу врать Камилю. Только не ему.

— Ты. Мне. Должен, — с расстановкой повторяет Ясмин. — Ничего плохого не случится, но я хоть успею придумать как мне быть. Прошу тебя! (3303c)

— Дай мне несколько часов на раздумья, — прошу ее, и встаю со стула. — Мне пора, счет я оплачу.

Пойти ей навстречу с помолвкой? В конце концов я и правда должен Ясмин — она рассчитывала на меня. А помолвка — это не свадьба.

Женюсь я только на Арине, когда избавлю ее от проблемы по имени Константин Вольский.