ГЛАВА 24

— Отдайте ее!

Подхожу к Камилю, и смело смотрю ему прямо в глаза. Но Боже мой, как же мне неуютно от того, что моя дочь в чужих руках, которые не торопятся мне ее отдавать.

— Отдайте!

— Вам нужно успокоиться, — снисходительно произносит Камиль, и кивает мне за спину: — Идите, и отдыхайте, Арина. На вас лица нет. А мы пока поговорим.

Внезапно мне становится спокойнее. Я не вижу, но я чувствую — Алан совсем рядом, и не даст нас в обиду, и мне можно расслабиться. Впервые за долгое время. Видимо, тот запас энергии, который у меня был, закончился.

— Дайте мне Алису, — уже мягче прошу я, и дочка, услышав свое имя, открывает сонные глазки.

— Мама, — улыбается мой непуганый ребенок, который, кажется, проспал все свое похищение, — ты такая красивая, я тоже такое платье хочу.

Протягиваю руки, чтобы забрать мою девочку, но Алан опережает меня. Сам забирает нашу дочь из рук Камиля, и смотреть на них рядом больно. В голове целый рой мыслей, которые жужжат, и мешают дышать.

Полюбит ли Алан Алису?

Примет ли сама Алиса своего родного отца?

Что мне сказать малышке по поводу Кости?

Что было бы, если бы Саша с Костей не рассорили нас с Аланом?

— Камиль, поговорим позднее. Нам пора домой, — просто произносит Алан, а я растерянно гляжу на лестницу, ведущую на второй этаж. — Сегодня был тяжелый день. Пойдем, Арина.

«Нет, глобально Алан не изменится никогда, — снова убеждаюсь я. — Может, это и хорошо. Хотя он мог бы и спросить, согласна ли я переехать к нему!»

— А как же вещи?

Алан отрицательно качает головой, и берет меня за руку.

— Давай новые купим? Не бери ничего отсюда, Снежинка. Пойдем!

Устаю спорить, и позволяю вывести себя из дома. Свет в нем горит, когда Алан заводит машину: там остался Камиль, проводится обыск, и… да, не лучшая была бы идея остаться на ночь в этом месте.

— Мам, а куда мы едем? — Алиса, как на кровати разлеглась на заднем сидении — выспалась, и теперь будет доставать меня расспросами, моя любопытная малышка.

— Мы переночуем у дяди Алана.

«Дядя» Алан бросает на меня короткий, недовольный взгляд, но более явного недовольства не выражает.

— А папа где? Он тоже приедет?

Кровь стучит в висках при мысли о Косте — вот мерзавец! И я начинаю говорить, забыв, кто передо мной:

— Костя никогда не при…

— Он в командировке, — перебивает меня Алан, и голос его полон укоризны. — Твоему папе пришлось срочно уехать, детка. Вы с мамой пока поживете у меня, надеюсь, ты не против?

— Опять командировка, — как взрослая вздыхает Алиса, зевает, и моментально засыпает — так, как умеют только дети.

— Арина, отдохни пока. И не говори того, о чем потом пожалеешь, — взялся воспитывать меня Алан.

Он, разумеется, прав, но мне становится смешно, чего я и не скрываю:

— Ну надо же! — тихо смеюсь от комизма этого дня.

Комедия? Трагедия? Фарс?

Жизнь повернулась на сто восемьдесят градусов, а Алан учит меня общаться с дочерью.

— Ты не простила, — утверждает Алан. — Понимаю.

Ничего ты не понимаешь, любовь моя! Ничего!

— Я простила, Алан.

— Но припоминать будешь всегда, — добавляет мужчина, и останавливается на светофоре. Поворачивается ко мне, и спрашивает: — Так?

— Да. Потому я и сказала, что мне нужен год, Алан. Я уже не та добрая девочка, которой была раньше, — улыбаюсь ему печально, с грустью думая, что неизменна лишь моя к нему любовь. — Озлобилась я, и разочаровалась. Даже не в тебе, а в себе самой. Тебе может не понравиться новая Арина.

Какая бы ни была любовь: великая, страстная, романтическая — бывает, что она проходит. А бывает, что ее и не было вовсе, и любовь жила лишь в воображении.

— Ты просто устала, — Алан поворачивает на объездную, освещая нашу дорогу светом фар. — А любить я буду любую Арину. Даже лучше станет, если ты станешь менее идеальной. Тогда я рядом с тобой буду казаться не таким дерьмом. Будь злой, милая, для меня так даже лучше.

— Ух ты, — хмыкаю, оценив иронию, — у тебя, оказывается, есть чувство юмора!

— Есть. Дерьмовое, но есть, — улыбается Алан. — Арина, ты все еще любишь меня? Или от безысходности согласилась переехать ко мне?

Опять!

— Я согласилась ради денег. Костю посадили, и содержать меня некому, — едко отвечаю я.

Алан помимо чувства юмора и мудрости обзавелся еще и терпением, судя по тому, как он сжимает руки на руле, но орать на меня не начинает.

— Я не то имел в виду. Мне просто нужно знать: любишь ли ты меня по-прежнему. Ответь, пожалуйста.

Первый мой порыв, ответить: «Да!». Но я задумываюсь: люблю ли я Алана так, как раньше?

Нет. Я сама изменилась, и чувства мои тоже изменились. Не ослабли, не исчезли, но преобразились, и любовь моя теперь с открытыми глазами. В одной из книг я читала, что нельзя любить другого человека слишком сильно, иначе боги начинают ревновать, и отнимают любимого.

Я бы перефразировала это так: безумная любовь глаза застит, и ты теряешь самоуважение, друзей, и в итоге саму себя. Раньше я любила Алана именно такой любовью, а сейчас… сейчас нет. Я простила, но не забыла. И помыкать собой не позволю больше, как и распоряжаться моей жизнью. Притворяться не собираюсь той, кем не являюсь, да и от него не приму лжи и актерства.

Люблю, и любить не перестану никогда, пусть и такой — горькой любовью.

— Я очень сильно тебя люблю, — отвечаю я мужчине, и он немного расслабляется. — Но и у меня к тебе вопрос, давай решим все «на берегу», чтобы потом не утонуть. В прошлый раз ты даже не обсудил со мной ту ложь, поверил. Понимаю, что у тебя были доказательства, но ты и шанса мне не дал. Что будет, если повторится что-то подобное?

— Я больше не куплюсь.

— Уверен? Даже если доказательства будут неоспоримыми?

— Да, теперь я верю только тебе, — уверенно произносит Алан.

Это хорошо, но мало.

— А если… если вдруг я изменю тебе? — решаюсь спросить то, что вообще-то не положено спрашивать у любимого мужчины. Но жизнь — сложная штука, и случается всякое: то, чего мы боимся больше всего и то, что клянемся никогда не совершать. — Что будет, если я оступлюсь, и изменю тебе по-настоящему?

Алан теряется. Злится — и на мой гадкий вопрос, и на саму мою предполагаемую измену. Бледнеет, что видно даже в темноте салона машины. Представляет, наверное, меня с другим. С Костей.

— Я прощу, — наконец, отвечает Алан после долгого молчания, когда я уже смирилась, что не дождусь ответа. — Я тебе все прощу, но отношения наши изменятся. Некоторые поступки необратимы, любимая. Прости, если это не тот ответ, на который ты рассчитывала.

Мы подъезжаем к темному, неуютному дому Алана, а я тянусь к нему. Нежно провожу пальцами по колючей щеке, наслаждаясь тем, что могу это себе позволить: касаться его, говорить о том, что люблю, и слышать те же слова в ответ.

— Спасибо за честность, именно на эти слова я и рассчитывала. Идем домой!

Алан

Впервые за долгое время не хочется покидать дом. Странно, что многие мои знакомые мужчины так рвутся из семьи. Зачем? Гораздо приятнее любоваться желанной женщиной, которая доверчиво прижимается к тебе во сне, наслаждаться запахом ее волос, пить кофе, приготовленный ею.

А еще узнавать свою дочь — маленькое чудо по имени Алиса. Слушать звук ее голоса, так похожий на голос Арины, рассматривать маленькие пальчики, искать в ее чертах отражение своих…

Это и есть счастье, которое я чуть не потерял.

— Камиль, — пожимаю руку партнера, который встает при моем появлении.

— Хм, вижу, ты счастлив. Я рад.

Сомневаюсь, но эти слова — дань вежливости, которой я научился лишь недавно. Хотя Арина все еще твердит мне, что я дикарь.

— Ты хотел поговорить, — напоминаю Камилю, хотя знаю, о чем этот разговор будет.

— Да, давай без экивоков. Ясмин покидает страну, ни в колонию, ни в лечебницу она не отправится, — Камиль против обыкновения не ходит вокруг да около, и не тянет, нагнетая атмосферу. — И Арина, и ты можете писать хоть самому президенту — свою дочь я защитить сумею.

Сумеет, я и не сомневаюсь. Арина так и сказала: «Если будем судиться, скорее это мы за решеткой окажемся, чем дочь Григориади». И она права: некоторые люди неприкасаемы.

— Мы не настаиваем на наказании.

Я спокоен, но… придушить бы Ясмин! Она никакого права не имела впутывать маленького ребенка — единственное создание, не совершившее ни единой ошибки. Вот только достать эту мстительную дуру не выйдет: думаю, она уже далеко за пределами России.

— Хорошо. Я готов оплатить материальный ущерб от действий моей дочери, и… передай Арине мои извинения, — удивляет меня Камиль, от которого я ждал чего угодно, но не того, что он будет просить прощения. — Ясмин бы в любом случае не причинила ребенку зла, она добрая девочка, просто жизнь у нее нелегкая была. Тут я виноват, и никто другой — не уследил, не уберег.

Вряд ли похищение дочери я смогу простить даже Камилю, пусть и не он это совершил, а его дочь. Но я киваю, принимая извинения.

Тоже, своего рода, дань вежливости.

— Деньги мне не нужны, не стоит. Достаточно того, что Ясмин не будет жить в Москве.

— По долгам я плачу всегда, — Камиль протягивает черную папку, которую я не тороплюсь открывать. — Компания теперь только твоя. Вряд ли мы сможем работать так, как раньше. Но, — партнер, или уже бывший партнер выставляет ладонь вперед, прося не перебивать, — я предвижу твой отказ, а потому предлагаю вот что: ты ведь давно хотел полной самостоятельности, так что через год жду выплату за свою часть. Сумма в договоре.

Пробегаюсь глазами по бумагам, в которых научил меня разбираться именно Камиль — себя я всегда считал тугим, и способным лишь к физическому труду. Оказалось, что я был неправ, как и всегда, впрочем.

— Ты вписал слишком маленькую сумму.

— Среднюю, — поправляет Камиль. — Либо бери компанию, либо отдай ее мне. Уговаривать не стану.

«Поймет ли Арина, если я выкуплю у Камиля его часть акций практически за бесценок? — размышляю, мертвым взглядом уставившись в бумаги. — Это ведь взятка, подачка за поступок его дочери. Поймет ли Арина? Или посчитает, что я предал их обеих… снова?»

— Алан?

Решаюсь, и ставлю роспись. Камиль прав, вместе мы работать больше не сможем — не после всего, что случилось.