Глава 12. Света

Я взяла сегодня выходной. Официальная причина — уважительная: выписываю отца из больницы. Неофициальная — мне нужно время, чтобы вдохнуть в этот дом жизнь до его приезда.

По правде говоря, забирал его дядя Боря. А я готовилась встречать его дома.

Тамара Ивановна пришла к девяти. Наша домработница, женщина-невидимка, которая знает этот дом лучше меня. Она умеет делать так, чтобы пыль боялась оседать на поверхностях, а зеркала сияли, как озёрная гладь. Я отпустила её в четыре, как только последние следы уборки были скрыты.

— Дальше я сама, Тамара Ивановна. Спасибо.

Еда — это мой язык любви. И мой инструмент манипуляции.

С утра я моталась на рынок. Не в стерильный супермаркет с пластиковыми лотками, а туда, где пахнет землёй, укропом и настоящим, ещё тёплым мясом. Я купила всё. Даже больше, чем мы сможем съесть. Про запас.

Дома я включила плиту. Сначала борщ. Он должен настояться, чтобы к обеду быть насыщенным, густым, с той самой кислинкой, которую папа любит. Потом оливье — на ужин. Он ворчит, что это «зимний салат», но ест его круглый год.

Котлеты я лепила по маминому рецепту. Лук, чеснок, немного вымоченного в молоке белого хлеба и секретный ингредиент — щепотка мускатного ореха. Когда они зашипели на сковороде, кухня наполнилась запахом детства. Румяные, сочные, с тонкой, ломающейся корочкой. Я поймала себя на том, что стою у плиты и просто нюхаю, закрыв глаза.

Пюре решила варить в шесть. Оно должно быть горячим, пушистым, с куском сливочного масла, которое медленно тает на поверхности, образуя жёлтое озеро. Салат из свежих овощей — в последнюю очередь. Чтобы хрустел. Чтобы жизнь казалась свежей.

Папа с дядей Борей приехали после обеда.

Когда открылась дверь, я на секунду замерла. Отец выглядел здоровым, как будто был не в больнице, а в санатории.

Мы сели за стол. Я налила борщ, положила щедрую ложку сметаны, посыпала зеленью. Папа ел молча. Ложка звякала о тарелку. Я следила за ним, затаив дыхание.

Он отодвинул тарелку, вытер губы салфеткой.

— Вкусно, дочь. Как у мамы.

Его глаза потеплели. В этот момент я выдохнула. Значит, всё в порядке.

Когда дядя Боря уехал, в доме стало тихо. Слишком тихо.

Я присела рядом с папой на диван. Поджала ноги под себя, прижалась к его плечу. Точно так же, как в детстве, когда за окном гремел гром или снился кошмар. Его плечо было твёрдым, надёжным.

— Папуль… — голос предательски дрогнул. Я сглотнула. — Я тебе кое-что должна сказать. Ты только не нервничай. Тебе нельзя. Врач говорил. Хорошо?

Он медленно повернул голову. Взгляд — острый, сверлящий, как всегда. В нём читалась усталость и настороженность.

— Ты беременна?

Я моргнула.

— Пап…

— Что «пап»? — он не отвёл глаз. — Обычно в таких тонах дочери сообщают именно это.

Я вздохнула, чувствуя, как сжимается грудь.

— Нет. Обещай, что не будешь нервничать. Просто выслушаешь. Без криков.

— Хорошо, — он поморщился, словно движение далось ему с трудом. — Обещаю.

— Помнишь, я сказала, что Руслан не приезжал после того дня?

Лицо отца мгновенно окаменело. Челюсти сжались.

— Приезжал? — голос стал низким, опасным. — Ах он сучий потрох…

— Пап, ты только послушай! — я схватила его за руку. Ладонь была горячей. — Ничего плохого не произошло, правда-правда. Клянусь тебе.

— Зачем приезжал? — отрывисто спросил он.

— Ну… видимо, узнал, что ты в больнице. В общем… он снял свои требования. Передо мной извинился. Он… не такой плохой, как ты думаешь.

Отец фыркнул. Звук вышел болезненным.

— Это всё?

— Не совсем. Мы потом случайно встретились. Поужинали вдвоём в ресторане. А потом… — я замолчала, опуская глаза в пол. Пальцы теребили край футболки. — В общем, мы встречаемся, пап.

Он смотрел на меня долго. Кажется, целую вечность. Потом тихо, с какой-то безнадёжной усталостью:

— Дочь, ты издеваешься?

— Папуль, честно-честно! — я заглянула ему в глаза, стараясь, чтобы он увидел там искренность. Или то, что я хотела выдать за искренность. — Клянусь-клянусь! Он хороший.

— Не верю.

— Смотри.

Я вытащила телефон. Руки немного дрожали, но я разблокировала экран и открыла галерею.

— Вот. Это мы в ресторане.

Я протянула ему телефон. На экране — мы стоим возле фотозоны. Его рука лежит у меня на талии. Мы улыбаемся. Я выгляжу счастливой.

— А вот — на литературном вечере. Только сегодня прислали фото от организаторов.

Следующий слайд. Мы сидим близко. Он в голубой рубашке, я — в том самом голубом костюме. Выглядим… как пара. Он смотрит на меня, а я — на сцену, но в кадре это выглядит как нежный взгляд.

— Смотри, как мы вместе хорошо смотримся! — я старалась говорить легко, немного по-детски. — Он специально рубашку в цвет моему костюму надел. Чтобы гармонировали. Красиво?

Отец молчал. Он водил пальцем по экрану, рассматривая детали.

— А вчера тоже ужинали. Фото нет, но… — я кивнула на вазу у окна. — Цветы от него. Мои любимые.

На столе стояли пионы. Нежные, розовые, пахнущие летом.

Он перевёл взгляд на цветы. Потом снова на меня.

— Свет, ты серьёзно?

— Пап, я не знаю, как так получилось… — я пожала плечами, изображая растерянность. — Но это правда. И он очень хочет приехать, поговорить с тобой. Лично. Можно я его на ужин сегодня позову?

Отец откинулся на спинку дивана. Закрыл глаза.

— Зови.

Сердце ухнуло вниз.

— Пап, только обещай, что не будешь нервничать. Хорошо?

— Обещаю.

— Правда?

— Правда, Света. Устал я спорить.

Я поцеловала его в щёку — быстро, горячо, чувствуя под губами щетину.

— Папуль, ты лучший!

Я вскочила, прежде чем он успеет передумать, прежде чем тень сомнения вернётся в его глаза.

В своей комнате я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Выдохнула. Достала телефон.

«Приезжай на ужин к 7».

Отправила.

Главное, чтобы он всё не испортил.

В себе я была уверена. Я сыграла идеально. Я выстроила декорации, задала тон, убедила. Я создала иллюзию нормальности.

Но Чудовище…

Чудовище — непредсказуемо.

Руслан может сказать что-то лишнее. Может не сказать то, что нужно. Может просто сидеть молча, смотреть своим тяжёлым, давящим взглядом и этим всё испортить.

Но другого выхода нет.