Глава 39210a24

Вокруг меня сгущается тишина. Звенящая, режущая по ушам, выворачивающая душу. А перед этим два хлопка, приглушённые толстыми стенами, но так похожие на звуки в тире. Таже тональность, что просачивалась в наушники размером с пол головы, те же резкие децибелы, что кружились отдачей вокруг. И боль в груди, тянущая, словно забыли вытащить осколок ножа, который проворачивается от малейшего движения и вспарывает… вспарывает, раскрывая старую рану. Нехорошее предчувствие, страшное, непоправимое, мёртвое.

Затылок стянуло ледяным холодом, и сквозь густую тишину слышу, как трескается корка льда, сковавшая череп, сползая ниже по позвонку, отвоёвывая всё больше места для смерти.

На каком-то интуитивном уровне достаю из сумки свой любимый Бердыш, укладываю в ладонь холодную сталь, снимаю с предохранителя и неслышно выскальзываю из спальни, сбросив предварительно туфли. Что-то руководит мной, подсказывает, какое-то внутреннее подсознание, и всё вокруг становиться расплывчатым, незаметным, словно размазанные тени. Только цель, чётко очерченная лестница, невидимая нить, управляющая моим движением.

Одна ступень, вторая… Некстати вспоминается падение с неё мамы. Она так была счастлива до той ночи… Ждала ребёнка, любила, верила, что её любят… Будь ты проклят Волков! Ты, и твой выкормыш!

Пятая, шестая… Мне кажется, что они все залиты кровью. Ступни противно погружаются в густую, багрово-чёрную жижу, чавкающую под ногами. Передёргиваю плечами, сбрасывая морок, и вновь цепляюсь за ниточку, ведущую меня к цели.

Последний спуск, разворот, стена, отделяющая от чего-то ужасного, горничная, вжатая в твёрдую поверхность, затыкает рот кулаком, совсем молодая из свеже нанятого персонала. Она цепляется за моё платье, мотает головой, в глазах страх, а я выдёргиваю ткань и иду… туда… где цель… куда тянет нить…

Хрип, булькающий, невозможно тихий, но такой громкий в застывшей тишине. И сквозь эту толщь, сквозь изморозь, осыпающуюся в воздухе, голос Артура, такой неправильный, такой резкий.

— Совсем охуел! Как теперь будем из этого выбираться! Карамышев бошки нам оторвёт!

Шаг, второй, третий. Я на прямой, вижу Стаса с широко расставленными ногами, смотрящего вниз. И я опускаю взгляд туда, куда так тщательно пялится этот урод.

Мой Тим, мой большой мужчина, моя защита и опора, мой мир. Он неподвижно лежит лицом вниз, на белоснежной рубашке расцветают красные цветы, слишком яркие, ломающие глаза. И только чудовищный хрип уходящей жизни слышен с его стороны.

— Он сам виноват! Он первый на меня напал! Я защищался! — кричит Стас, повернувшись ко мне, а на перекошенной роже написано всё. Чёрта с два он на тебя напал! Чёрта с два!

Рука сама поднимается вверх, сжимая крепко рукоять. Больше я не контролирую себя, за меня всё делает жажда мести. Выстрел, второй, третий, сдавленный стон Стаса, истеричный крик Артура, грохот раскалываемого стекла, глухой удар падающего тела, ствол чуть левее и короткий нажим курка.

Где-то там, за пределами купола тишины, топот ног, оглушающие сирены машин, громкие голоса, отдающие команды, но это где-то там, за пределами меня. Здесь только глухота, попытка уловить удары его сердца, удары моего сердца. Опускаюсь на колени, ползу к нему, ложусь рядом и слушаю, слушаю, слушаю… проклятую тишину.

Меня отдирают от пола, сажают на диван, к Тимуру подбегают люди в голубой робе, срезают рубашку, подключают переносной кардиомонитор, проводят разные манипуляции, а я не могу оторваться от побелевшего лица. В нём нет красок жизни, одна восковая бледность и красная струйка в уголке рта. В оцепенении наблюдаю, как его укладывают на каталку, увозят, и наступает темнота.

— Карина, просыпайся. Всё уже позади.

Открываю глаза, надо мной склонился Айдар. Уставший, с тёмными кругами под глазами, чёрной щетиной с проблесками седины, измятый костюм, растрепавшаяся причёска. Это там, за пределами стен, он мультимиллионер, бизнесмен, хозяин жизни. Здесь, сейчас, Карамышев простой мужик, обеспокоенный жизнью сына, упавший на бренную землю, ударившийся о проблемы простых людей.

— Давай по прядку, — садится на стул и зарывается пятернёй в волосы, таким похожим жестом. Они, вообще, очень похожи с сыном, как сделанные под копирку на одном принтере. — Тимуру сделали операцию, большая кровопотеря, но будет жить. Стас… Ему достаточно было одной пули. Две следующие он уже не почувствовал. Артур в комме, но оттуда он уже не выйдет. Об этом я позабочусь. Ты прости меня, Карин. Сплоховал, не успел. Ребята звонили спросить, что с этими двумя ублюдками пьяными делать, но я не ответил, на совещании был, а Тимур оказался не в сети. Прямого приказа не впускать у них не было, поэтому как-то так… — Айдар растерянно разводит руками и тяжело вздыхает.

— Всё хорошо. Главное, Тим жив. Что будет со мной? Меня посадят?

О последствиях я никогда не думала. Убить, отомстить, стереть с лица земли, а что потом? Сколько дают за убийство? Вряд ли условно, и вряд ли пару лет. Смогу ли я вынести заключение?

— Глупая, — смеётся Айдар, а мне совсем не до смеха. — Это была самооборона. Бывшие сослуживцы Тимура подкинули наводку на подпольный бордель, где очень удачно велась видеосъёмка. Следока долго рвало, после просмотра развлечений Волковых. Так вот. Они вернулись домой, под завязку заправленные алкоголем и наркотой, решили продолжить свои развлекалова с тобой, застрелили помеху в виде Тимура, а ты всего лишь защищалась. И ещё. Девочка ты умная, Карина. Будут вопросы следователя, будут наседать репортёры. О прошлом ты должна молчать. Нам не нужны намёки на месть с твоей стороны. Ты ничего не помнишь. У тебя амнезия. Ты не помнишь прошлую жизнь.

— Я поняла. Ничего не помню. У меня не было прошлой жизни.