8. Виктор

Смотрю на пряничное сердечко и моё собственное ведёт себя странно. Хотя я уже привык, что в присутствии Пуховичка оно сбивается с ровного ритма, но сейчас как—то щемяще сжимается. От ароматов угощения, которое она предложила так же просто, как и свою поддержку после каждой пятиминутки. От тепла и жизни, которые наполняют эту, казалось бы, пустую квартиру. От неуклюже суетящейся Лины, смущающейся, краснеющей и выглядящей до безобразия привлекательно в этой короне из мишуры. Лидия права, я влип по уши. – Настаиваю на прекращении сеансов с Линой. – заявил сегодня во время приёма, сбивая с толку психотерапевта. – Вам не нравятся результаты, Виктор? – Лидия немного склонила голову, чуть сощурив глаза. Так у неё включается рентген. – Нравятся… – провожу пятернёй по затылку, – даже слишком. Лидия, приподняв брови, интересуется: – Тогда в чём же дело? Осталось продержаться неделю. Кстати, как продвигается процесс доверия остальным? Пробовали? – Пробовал, – отмахиваюсь, – со скрипом, но движется. Только я не об этом! – Подождите, Виктор, давайте не будем обесценивать ваши успехи. Вы изменились. Выглядите значительно лучше. Взгляд совсем другой, – рассматривает меня внимательно, добиваясь устойчивого зрительного контакта. – Последняя неделя самая важная, помните? Мы договаривались, что вы расскажете о… – В том-то и дело, – нетерпеливо перебиваю, – я не могу выглядеть в глазах Лины хуже, чем сейчас, – складываю ладони в замок, плотно сжимая пальцы. Лидия мягко улыбается. – Почему? – Не хочу, чтобы думала обо мне плохо, – раздражённо выдыхаю. Что за дурацкая практика принуждать проговаривать вслух то, что и так понятно. – Не хочу всего этого между нами. Пугать не хочу. Необратимо разочаровывать… – А чего хотите? Сложный вопрос. После того как я эпично уснул на полу у Пуховичка, всю неделю по окончании молниеносно пролетающих пяти минут на языке вертелась просьба не обрывать звонок. Но о чём говорить дальше, так и не придумал. У неё дома в темноте комфортно было даже молчать, а, оказавшись в привычных условиях, строго оговорённых мной же составленным договором, мы будто откатились обратно. Я заказчик, она исполнитель, которые общаются за деньги. После сеанса Лина привычно отключалась, будто дольше со мной ей не интересно. Это не обижает, но задевает. – Много всего, – после долгой паузы отвечаю, – и в то же время одного… Всё—таки от терапевтов есть толк, потому что сейчас я чётко сформулировал для себя то, что мучительно теснилось в груди эти дни: – … близости. – Физической? – уточняет Лидия. – Не буду отрицать, – сдаюсь. – Но не только. Она снова поднимает брови с выражением лица “даже так?”. Знает мои отношения с женщинами. – Да, – киваю, – и эмоциональной, и… человеческой, что ли? С ней я хотел бы ещё кое—чему научиться, кроме как доверять… – Чему же? – Да, сразу так и не скажешь… – покидаю мягкое кресло, подходя к окну. Из кабинета прекрасный вид на центр города. В сумерках начинают ярче светиться гирлянды, украшающие магазины, жёлтые фонари зажигаются на тротуарах, по которым спешат прохожие, обходя на площади высокую наряженную ель. Угадайте, кто спонсор. На всё это медленно падает редкий снег, делая картину совсем новогодней. Настроение тоже. – А у вас тут красиво, – отклоняюсь от темы, – как-то раньше не замечал… – Этому и хотите учиться? – проницательная Лидия, отложив блокнот, становится рядом и тоже любуется. – Верно, – соглашаюсь я, тихо добавив, – чувствовать, радоваться и… жить. – Вы не думали, что это влюблённость? – вкрадчиво спрашивает. – Понятия не имею, что это такое, – я не влюблялся даже в школе. – Мы виделись всего-то три раза, два из которых были не самыми приятными. – Люди влюбляются с первого взгляда, Виктор. – Точно не наш случай. – Не ваш… – скорее для себя повторяет она и, помолчав, произносит, – Виктор, вы же понимаете, что в любом случае придётся Лине открыться? Даже если вы расторгнете договор и вступите в отношения. Нужно будет довериться… – Не хотел бы, – чувствую, как каменеет тело. – Ваша боль может ранить и её тоже, если Лина станет вам близкой. Подумайте… На том и расстались. Думал весь день. Думал, думал, пока не обнаружил себя в машине, движущейся по направлению к дому Пуховичка. Мне снова кажется, что все ответы в ней, а ещё хочется провести вместе больше пяти минут. И вот я стою с молоком и пряником перед Линой, которая пытается категорически отказаться от моего приглашения, ссылаясь на разные глупости: – В смысле времени мало? – распахивает глаза, – я никуда не пойду. Во—первых, по договору, который вы , – обвинительно указывает на меня пальчиком, – уже второй раз нарушаете, у нас сеанс. Во—вторых, я вся в муке, мёде и краске. Ну куда в таком виде? – Правильно понимаю, что второе страшнее? – Пуховичок возмущённо сверкает глазами, а я улыбаюсь. – Тогда отмывайте ваш мёд, но не сильно затягивайте, не то опоздаем. Скептически смотрит, но больше для виду. Понижаю голос и заговорщицки шепчу: – Две недели дома – это же скука смертная, правда? Пойдёмте гулять? Закатывает глаза от моей настойчивости. Осушаю стакан молока залпом. – Соглашайтесь, обещаю всё уладить с вашим работодателем! – подмигиваю. – А нога? Там так скользко, как я с гипсом?… – И с ногой тоже. Когда въезжаем на стадион, который мэрия со скрипом дала мне в аренду под парк зимних забав, на главной сцене монтируют последний воздушный шар. Огромный, с алыми узорами. Остальные – голубой, зелёный и жёлтый – уже парят в воздухе, подсвеченные прожекторами, и выглядят предметами из параллельной реальности. Сказочной. Именно так, как задумывалось. Пуховичок, совсем как её воспитанники, прилипла носом к боковому стеклу и жалобно похныкивает, видя лабиринты из снежных блоков, гладкие горки, трассу для мотосаней и мини-каток. Завтра техническое открытие, и я хотел проконтролировать генеральный прогон детского шоу – одной из важных частей зимней благотворительной программы в этом году. Нужно, чтобы всё было на уровне. – Так нечестно! – в голосе Лины сквозит притворное отчаяние, – Виктор, сознайтесь, вы меня сюда привезли, чтобы поиздеваться? Она изо всех сил сдерживает порыв пнуть меня в плечо локтем, а я сдерживаю порыв обнять, чтобы этого не позволить. – Вовсе нет, – улыбаюсь её непосредственности. – Во-первых, парк здесь пробудет до конца февраля, а вашему гипсу осталась от силы неделя… – Если срастётся! – перебивает. – Срастётся! – уверяю, словно как-то могу на это повлиять. Хотя положительные эмоции просто обязаны ускорять этот процесс, а сегодня, надеюсь, у Лины их будет немало. – Во-вторых, мне нужно будет ваше профессиональное мнение. – О чём? – Вот об этом, – указываю в лобовое стекло машины, где в этот момент на алом шаре вспыхивает подсветка. И все четыре красавца возвышаются над башнями дворца из снега, разукрашенного лазерной графикой. Как раз идут тесты проекций, и дворец то становится заброшенным тёмным логовом с летучими мышами, то искрится королевским великолепием. Пуховичок, широко распахнув глаза и рот, застывает в изумлении. Мысленно ставлю плюс режиссёру. Оказывается, я волновался, понравится или нет. И сейчас внутри расслабляется первая из натянутых струн – с эмоциями всё идёт по плану. Лина, не отрываясь от зрелища, дёргает ручку, чтобы быстрее выбраться и рассмотреть всё поближе. – Подождите, – смеюсь, – помогу. Вокруг сцены уложено безопасное покрытие и устроено несколько трибун для самых маленьких зрителей. Должно быть ещё оборудование для обогрева, а пока его нет, прошу водителя принести тёплые пледы. Усадив, кутаю сразу двумя возбуждённо вертящую головой по сторонам девочку. Погода к нам благосклонна: минус совсем небольшой, и снегопад притормозил, но не хватало ещё простудиться. Совсем по-детски Пуховичок засыпает меня вопросами о представлении, не имея терпения дождаться начала, и также по-детски затихает при первых аккордах музыки. Это мюзикл по мотивам сказок с цирковыми и эстрадными номерами. Лина, затаив дыхание, следит за эквилибристом, переходящим по тонкому тросу от одного шара к другому, хлопает китайским акробатам, когда их номер заканчивается сложным прыжком, и вытирает уголки глаз в момент пробуждения принцессы поцелуем. – Это… – обмахивается ладонями в пушистых варежках, – это чудесно! Правда! Виктор, вы волшебник! Мне надо проконтролировать работу актёров, а я смотрю на неё. И кажется, это не гирлянды сияют в её глазах отражением, а прорывается внутренний свет, тёплый и чистый. Вместе со снегом мы растворяемся в нём, таем на светлых, пушистых ресницах. – Лина, давайте на “ты”? – тихо произношу я. – Зачем? – растерянно вскидывает брови. – Странно обращаться на “вы” к человеку, с которым только что целовался… Плевать на то, что мы не одни. Охрана, конечно, близко никого не подпустит, но то, что я сейчас сделаю, будет всем хорошо видно. И пусть. Не поцеловать эти покусанные во время представления губы – кощунство. Мягкие, горячие, сладкие, отзывчивые. Со вкусом жжёного сахара. С Лины падает шапка и варежка, она обнимает меня прохладной ладонью за шею и зарывается в волосы на затылке. Искренне, откровенно. Это не соблазнение, не прелюдия, это просто момент, когда невозможно действовать по-другому. Единственный способ поделиться восторгом, когда кончились слова. Не отрываюсь, пока хватает дыхания, и даже после, ловя морозный воздух, ещё несколько раз касаюсь нежных губ. Пуховичок, придя в себя, отворачивается, скрывая улыбку, а я не хочу скрывать свою, чувствуя, как расслабляются остальные струны. Отряхиваю упавшую шапку и натягиваю на светлую макушку, заправляя растрепавшиеся пряди за уши: – Что скажете? Понравилось… – Лина, по лисьи прищурив глаза, опускает взгляд на мои губы. Улыбаюсь ещё шире, Не о том я! – …представление? Смутившись, торопливо кивает. – Очень! Дети будут пищать от восторга. А можно сюда моих? – Конечно, вход в парк бесплатный, представления по расписанию. Обещали сделать электронное бронирование, чтобы группы не сильно пересекались… Есть хотите? – “Хочешь”, – исправляет меня смелый и пьяный от эмоций Пуховичок. – Хочешь? – повторяю, думая о новом поцелуе. – Хочу! – соглашается Лина. Пока только на еду. Идея привезти сюда девочку была спонтанной, поэтому даже не подумал о шампанском. Хоть накормлю. После двух недель сеансов, на которых я методично сообщал о себе неприглядную правду, хочется её очаровывать. Чтобы не трезвела. До фудкорта, где тоже кипит работа, Пуховичок не дойдёт, поэтому сам приношу нам чай и толстые оладьи, политые карамелью, для Лины. – О, – с энтузиазмом стягивает варежки, – хлопковые панкейки! Продавец уверял, что с хлопком они не имеют ничего общего. – М-м-м-м! – мычит от удовольствия, – на вкус – абсолютное счастье. Прямо так? – Попробовать дашь? Пуховичок, поражая быстротой реакции, отскакивает, закрывая тарелку. – Не-а, “Джо не делится едо-о-ой!” – со смехом цитирует героя сериала и, видя моё удивление её манёвром, поясняет, – в большой семье всегда надо быть настороже! Домой привожу Лину за полночь. – Спасибо за вечер, Виктор, – говорит, останавливаясь на пороге. Глаза искрятся, блестят. Такая довольная – загляденье. Её радость многократно умножает мою. Надо прощаться, но чувство, как после пятиминутного сеанса – мне мало. – Только мы прогуляли сеанс, – а вот и повод задержаться подольше, только пользоваться не буду. – Не прогуляли, – тепло улыбаюсь, – хотелось, чтобы для разнообразия вы узнали обо мне что-то хорошее. – И что хорошего я о вас узнала? – кокетничает девочка. – Ну, – подхожу к ней на расстояние дыхания, – например, что я прилично целуюсь. – Пфф, – закатывает глаза, – спокойной ночи! Но, помедлив, прижимается к моим губам своими на секунду – одну очень приятную секунду – а после скрывается за дверью. До завтра, Лина. Ухожу, унося с собой её песочные часы, которые бессовестно сегодня украл. И вряд ли скоро в этом признаюсь.