10. Виктор

Я слишком много о ней думаю. Сам факт, что в течение дня так много пространства в моих мыслях занимает женщина, для меня нов. Утром, глядя в прозрачное небо, вспоминаю её глаза, в салоне автомобиля накатывает теплое чувство, когда она спала в моих руках, вечером её имя слышится в звоне колокольчиков, которые нет-нет, да звучат в предновогодней кутерьме. “Лин-лин-лин…” Пытался прекратить поначалу, а потом понял – не хочу. Мне нравится ощущать её в себе, предвкушать наши встречи, придумывать, чем удивить. Хотя был уверен, что общение, которое часто начиналось со слов “я предал друга” или “был жесток с подчинёнными”, обречено. Но ведь так и задумывалось: по окончании договора мы оба должны были забыть эти сеансы как страшный сон. А сейчас, что я делаю? Строю планы на Новый год, который впервые за долгое время проведу не в среде пафосных снобов, коим, к слову, являюсь и сам. Планирую стать ближе и подбираю слова для самого важного разговора, который не должен стать последним. Просто не должен. Иначе больше не выберусь. Смешно первый раз влюбиться в моём возрасте, но держусь за это чувство изо всех сил. Это не спасательный круг, а огромный надувной шар. Тонуть я уже перестал, а вот лёгкости жажду. Лёгкости и близости с самой тёплой девочкой. Попробовал и так понравилось, что назад не хочу. И ни с кем другим не хочу тоже. В какой-то момент появилось знание, что она – моё, и иррационально в это поверил. Так и живу. Живу. Шуткой про видео хотел разрядить обстановку, только больше расстроил. Этот разговор должен был стать подготовкой к другому. Хотел удостовериться, что Лина открыта и доверяет. И мой вопрос про стриптиз – только повод для откровенности, а так – плевать я хотел на прошлое. Всё, что произошло до меня, сделало её такой, в какую влюбился. Но Пуховичок закрывается на глазах и нервничает так, будто убила Кеннеди. – Это не то, что ты думаешь… – Лин, я вообще ничего не думаю. – перемещаюсь из мягкого кресла на пол, к её коленям. – Посмотри на меня? Отворачивается ещё больше. Была бы без гипса, точно сбежала – так невыносимо ей в эту минуту. Спасибо, хоть руки не отнимает, когда забираю греть. В квартире адское пекло, а она дрожит от озноба. – Прости… – давно не просил прощения, забыл, как это вообще делается. – Не знал, что тема болезненная. Нервно дёргает плечиком. – Ты же понимаешь, стриптиз – ерунда собачья, особенно в сравнеии с… – успокаиваю, намекая на свою богатую биографию. Открывает рот что-то сказать, но не выходит. Прикладывается к чашке, громко глотая и стуча зубами о край. Да что ж такое. Медленно поднимаюсь и аккуратно, давая ей шанс на сопротивление, беру на руки, меняя нас местами. Обнимаю руками, а хочется обнять душой. Я всё ещё не силён в разговорах, но её надлом так мучительно отзывается внутри, что придётся расспрашивать. Я должен знать. И не дай бог, если… Лина пригрелась, её больше не трясёт. – Тебя… обижали? – тихо спрашиваю в светлую макушку. – Нет… и да. Черт! Наверное, мне даже не важно, как, а вот если узнаю кто… – Кто? – стараюсь приглушить в голосе стуженую ярость. Лина поднимает взгляд и читает в моих глазах ясное желание защитить вплоть до готовности убивать. Пугается и с неловкой улыбкой кладёт мне ладонь на грудь, успокаивая, как во время нашего “плавания”. – Всё, правда, не так, как ты думаешь. Меня обижали… – вздыхает. – Я действительно недолго работала в стриптиз-клубе, – сводит брови домиком, – посудомойкой. Здание угловое и вход был отдельный, из переулка. Я вообще долго не знала, где мою посуду. Пришла, наушники в уши и вперёд. Когда выяснилось, уходить не стала – деньги платили хорошие… Почему бы не работать? Доверчиво смотрит в глаза, ища понимания. Киваю ей и самому себе, соглашаясь с внутренним ощущением, что стриптиз к ней никак не клеился. Ситуация скорее комичная, чем трагичная, но её задевает, и больше шутить не спешу. – Потом братья узнали и началось… Думаешь, стали разбираться? Нет! – с обидой. – Обвинили чуть ли не в… – запинается, – лёгком поведении! Рассказали родителям, был дикий скандал. Заперли дома на полгода, мама месяц не разговаривала. А я просто посуду мыла… – горестно всхлипывает. – Вот скажи, где я и где приваты с продолжением? Обиднее всего, когда с тобой поступают так, будто забыли кто ты, или не знали совсем… Прижимаю покрепче, поглаживая по волосам. Сердце щемит. Мне ли не знать, каково быть чужим в своей семье, одиноким, непонятым. Жаль, что Пуховичок прошёл через это. Не понимаю её родных. Какой там приват, когда у девчонки бельё с утятами. Хотя… Но это точно не её случай. Подаю чашку с остывшим чаем – жадно пьёт, чтобы унять стоящие в глазах слезы. – Извини за дурацкую шутку. – Не афиширую этот момент, потому что в клубе всех оформляли одинаково – и танцовщиц, и официанток, и таких, как я… Если не разбираться, можно навертеть чёрт знает чего. Даже мои повелись, а что подумают чужие?.. – Ничего не имею против стриптиза, только любой, кто хоть раз смотрел тебе в глаза повнимательнее, поймёт, что это совсем другая история, не твоя. Пуховичок не отвечает, удобно устраиваясь в моих руках. Вдыхаю её сладкий запах и понимаю, насколько нам хорошо, гармонично и правильно. Нельзя это терять. Наверное, сейчас самый правильный момент для разговора, да и сил оттягивать не осталось. Пульс медленно ускоряется, решаюсь. – Лин? – от волнения голос садится. – Да? – откликается, уютно поёживаясь, ей тоже кайф. – Сейчас нужно, чтобы ты меня выслушала… Не как твои братья тебя, а как близкий человек, который понимает и знает. – Ты о чём? – напрягается, теряя расслабленность. Чтобы признаться в самом страшно не нужны пять минут. Пары секунд хватит: – Я убил отца. Это самые долгие секунды в моей жизни. Я всё ещё выдыхаю своё признание, как Лина, извернувшись, оказывается лицом ко мне и качает головой: – Не может быть… Не верю… Прикрываю глаза. Мне жаль. Придерживая её, чтобы не свалилась, достаю из кармана мобильный и запускаю последнюю уцелевшую запись годовалой давности. Все остальные копии Сергей уничтожил, не сильно выбирая методы. Почему я уверен, что все? Потому что останься хоть одна, обязательно бы всплыла – либо через шантаж, либо взорвалась дорогой сенсацей, которую долго можно было бы разматывать, планомерно меня уничтожая. На видео абсолютно пьяный я, неизвестно как попавший в захолустный бар в Новогоднюю ночь. Непослушными пальцами рву пуговицы на воротнике, оттягиваю галстук и ору диким зверем: – …убийца! Я убил своего отца! Я… убил… Вокруг хаос, крики “Вызовите полицию!” и налетающие скрутить меня добровольцы. Но тело помнит годы дзюдо – я кмс, – поэтому, несмотря на отвратительную координацию, раскидываю по углам храбрецов, к слову, тоже не слишком трезвых. Один, приближаясь, достаёт нож, и я охотно хватаюсь за лезвие. Тяну металл на себя, с кулака капает, а потом уже льёт тёмная, почти чёрная кровь. Но на лице у меня – удовлетворение. Боль – это то, что я везде искал в те дни, и наконец-то нашёл. В спину летит чей-то кулак. Вырвав нож, отбрасываю его в сторону, разворачиваюсь к напавшему и ловлю новые удары в лицо и грудь. Дальше начинается такая каша, что, уверен, если бы не Сергей, меня бы там похоронили. И я был бы рад. Всё это сопровождается нецензурными комментариями снимающего, и хочется оградить Лину от грубости подвыпившего оператора. Только она не даёт выключить звук, когда предпринимаю попытку. Забирает телефон, поднося его ближе к лицу. Волнуется, переживает, всматриваясь и вслушиваясь в мои крики в толпе. Изредка с видимым трудом отрывается от экрана, чтобы проверить, цел ли я. Цел. Запись обрывается с падением телефона. Это вошла моя служба безопасности и обеспечила физическую и информационную безопасность Виктора Образцова. Ни один гаджет не покинул тот бар. Сергей потом проследил, чтобы возместили ущерб за испорченную технику, а с меня взял слово пойти в терапию. Нам всем крупно повезло, что в той дыре плохо ловится сеть, потому что, если бы кто-нибудь стримил, жизнь многих людей потекла бы по другому руслу. И снова секунды тяжёлой, густой тишины. Лина в ошеломлении. Ей много. Да и мне, на самом деле, ту мач. Я слишком давно не смотрел это “кино” – Лидия просила воздержаться – и переоценил ситуацию. Переоценил свои силы. Переоценил доверие Пуховичка. Сердце замедляется. Сейчас нужно просто встать и уйти. Никаких больше сеансов… Судорожно вздохнув, Лина вдруг ловит мою ладонь – ту, в которой был нож, раскрывает и водит подушечкой пальца по шраму. Он следует чётко по линии судьбы. Усмехаюсь от мысли, что такую судьбу и перекроить не грех было… Тонкий всхлип, и на ладонь капает горячая влага. Живая вода на рубец, туда, где была мёртвая кровь. Ты ж моя девочка тёплая… Порывисто притягиваю Лину за подрагивающие плечи, вжимаю в себя, чтобы хоть так успокоить, потому больше нечем. Она тихо просит: – Расскажи?.. – Ты не знаешь, о чём просишь… – Пожалуйста, мне надо понять, – поднимает свои прозрачные от слёз глаза – кристально чистая голубая пропасть. И я срываюсь в неё без страховки и без парашюта, надеясь только на её доверие. Будь что будет. – Мы с пацанами как-то прогуливали уроки в лицее, в девятом классе. Завалились в кино и весь сеанс угорали не с комедии, а с парочки в отдалении – они так нелепо тискались и целовались, что было смешно и неловко. А потом, когда зажёгся свет, они первыми скрылись, но лучший друг успел узнать мужика и, растеряв веселье, поинтересовался, не мой ли это отец… Пришлось поверить глазам. Мой. Многие воспоминания с годами блёкнут, затираются, бесследно исчезают из памяти, только не это. Оно выжжено навсегда едким стыдом и разочарованием, которые испытал тогда. Я сорвался с места. Хотел их догнать, посмотреть в глаза отцу и спросить, какого чёрта, и одновременно трусил. Ведь обнаружить себя значило перечеркнуть всю прошлую жизнь. Так сразу не смог. – Отца я безмерно уважал и любил. Ну, как может любить родителей мальчишка в четырнадцать лет. Вообще, в семье с любовью у нас было как-то так… очень сдержанно, но к отцу я мог прийти в любое время даже с какой-нибудь ерундой, и он откладывал дела, внимательно слушал и относился серьёзно. Поддерживал и помогал. Никому в жизни я не доверял сильнее, Лина. Пуховичок сжимает мою холодную руку своими горячими ладошками и прижимает к груди, подставляя под очередь частых ударов. Бедное её сердце, оно выполняет двойную норму, заставляя биться ещё и моё. – Вечером всё же ввалился к нему в кабинет, даже выпил для храбрости. Впервые. Он меня ждал. Наверное, тоже заметил в кинотеатре. Не суть. В тот вечер я познакомился с тем, кем по-настоящему был мой отец… Не понравилось. – Давай поговорим, как взрослые, – сказал он мне. – Не предлагаю “как мужчина с мужчиной” – щенок ещё, но с мозгами у тебя всегда был порядок, не так ли? Надеюсь, поймёшь и поступишь правильно. Как верный сын и хороший мальчик. Весь тот чёртов день в сознание прорывались иллюзии, что, может, нам всем показалось. В зале было темно и это был чей-то чужой папа. Но в этот момент окончательно я понял, что не ошибся. Такого ужаса предательства не ощущал больше никогда. Хотя нет, вру, был ещё один раз… Когда он ушёл окончательно. Но об этом после. – Видишь ли, сын, – начал отец, вальяжно расположившись в кресле, – женщины со временем теряют привлекательность. Попросту, стареют. Последнее слово он выплюнул с брезгливой гримасой, а меня ржавой спицей пронзила мысль, что эти слова о моей матери. Я поздний ребёнок. Наследник, которого ждали все. Мама с отцом одногодки, им на момент разговора было по сорок девять. Постарели оба. – Ты не можешь себе представить, как сладко пахнет молодость. – продолжил отец. – Это не просто физика – снять напряжение, это эмоции, страсть, власть, если хочешь. Юные женщины сияют жизненной силой, у них совершенно другое либидо, и мужчине иногда хочется… – мечтательно завис взглядом в пространстве, а потом сбросил морок, раздражённо дёрнув рукой, – не заставляй меня рассказывать тебе это всё. Потом сам почувствуешь. Почувствую что? Мне в четырнадцать было невдомёк, что можно так буднично изменять. Словно это естественное явление. Заводить интрижки, не придавая этому особого значения. Позавтракал, съездил на встречу, трахнул любовницу и вернулся домой примерным отцом и мужем. Так, да? – А как же любовь, пап? – последний раз, когда я назвал его “папа”. – Не спрашивай о том, о чём не имеешь понятия. – резко отбрил. Оглушённый его откровениями, я сидел и пялился на свои руки. У многих сверстников родители были разведены, всплывали самые разные по чистоте белья истории, и казалось, что этого со мной никогда не произойдёт. На людях родители были образцом семейного благополучия и счастья. – Александру, я уважаю, этого для нормального брака достаточно. – встал из-за стола и пересел в кресло напротив меня, – А вот ты свою маму любишь? Просолчал, потому что он знал ответ. – Любишь? – я должен произнести вслух? – Да! – поднял на него взгляд, пытаясь пригвоздить этим “да” к спинке. Чтобы понял, что люблю её сильно, за нас обоих, за этот долбанный несправедливый мир, в котором отец к ней так жесток. – Ты же не хочешь разбить ей сердце? Покачал головой из стороны в сторону. Меньше всего я хотел, чтобы ей было больно. Потому что она боготворила отца. Всегда. И, кажется, если бы встал вопрос, кому из семьи отдать своё сердце, выбрала бы его, а не меня или деда. – Не хочешь. Я так и подумал. Тогда давай оставим эту часть моей жизни в тени. Ты будешь молчать, а я, в свою очередь, постараюсь больше не допускать таких глупых проколов. И не расстраивать твою маму. – он встал и, опершись на подлокотники моего кресла, навис сверху. – Мы поняли друг друга? Меня трясло будто в лихорадке. Кожа горела, и ярость захлёстывала от того, что чувствовал себя загнанным в угол. Мне тоже придётся врать. Какими бы побуждениями ложь ни была продиктована, предательство остаётся предательством. Это уже мой выбор. И если моя жизнь разрушена, то у мамы пусть она будет прежней. Какой угодно ценой. – Ненавижу тебя! – прокричал ему прямо в лицо. – Ненавижу! – Вот и славно, – заключил отец и отошёл к бару, наливая себе порцию спиртного. – Понимания я и не ждал, – сделал крупный глоток, – но потом, с возрастом, ты этот разговор вспомнишь не раз, поверь. Можно подумать, я мог его забыть. Не было дня, чтобы не вспомнил. – Если б все ездили только по правилам, сынок, то мир намертво стал бы в пробке. – каким-то образом он снова превратился в обычного отца – и тон голоса, и движения, и мимика – ничего не напоминали о том человеке, что вёл со мной переговоры. – Правила можно и нужно обходить, чтобы все были довольны. Если бы не это досадное недоразумение сегодня, ты ни о чём бы не догадался. Вот и живи дальше, будто ничего не было. И помни: твой папа высоко ценит лояльность… Не выдержав, перестал слушать эту мерзость и выскочил из кабинета, несясь, не разбирая дороги. Спотыкнулся на лестнице, сбил горничную с подносом горячего кофе, но не заметил ни ушибов, ни ожогов. Подальше бы от него, от них всех. Тогда я перестал спускаться к обедам и ужинам, отдалился от матери, боясь, что она прочтёт всё по мне, да и вообще от домашней жизни. Скатился в учёбе на тройки и в целом потерял ориентиры в жизни. Отец объяснил всё подростковым бунтом, и меня быстро сплавили в школу-интернат, правда, британскую и элитную, основанную в шестнадцатом веке. Но мог бы и не затрудняться, в обычном интернате я бы тоже ему не мешал. Первые годы я не ездил домой даже на каникулы, а когда приехал, сильно пожалел, потому что понял: мама знает об отцовских изменах и терпит. Оказывается, с нами его крепко держал брачный контракт и деньги деда – финансовый бизнес, которым руководил отец. В следующий приезд, мне было семнадцать, застал отца на чемоданах, собирающим бумаги в кабинете. Одна из любовниц оказалась беременной, и та семья больше требовала его присутствия. Даже после тяжелейшего разговора я не смог склонить мать к разводу. До самой смерти отца они были женаты – ждала, что одумается и вернётся. Но в тот вечер я дал слово продолжить семейное дело, чтобы наследие деда не перешло в руки второго ребёнка, моего брата. – Ты же обещал не делать ей больно, – упрекнул тогда отца, – я верил тебе! – Это мой главный урок, тебе, сын, – проговорил с насмешкой, – никому нельзя доверять, только себе. – Я тебе не сын! – вырвалось в горячке. Он ровно секунду смотрел на меня со словом: “Бывай”, – захлопнул за собой дверь. С тех пор мы не виделись и общались только через поверенных и адвокатов. А когда отец отошёл от дел, вовсе перестали вспоминать друг о друге. Мне так казалось. На прошлый Новый год он неожиданно приехал ко мне каяться. Рассказывал, что безмерно жалеет об упущенном времени и о том, что не знает меня взрослого. Плакал, что я так похож на него внешне, что гордится тем, каким я вырос, и как горюет, что мой брат растёт без нашей дружбы. Но я настолько свыкся с мыслью, что у меня нет отца… Слушал его и не понимал, почему какой-то чужой человек мне всё это рассказывает. Почему со слезами просит прощения. По сути, седой старик, гены которого есть во мне. И знаешь, Лина я не поверил ни единому его слову. Ни букве. Сердце ни разу не сбилось с ритма, просто билось ровно, как обычно. Когда он закончил монолог, я молча встал и вышел из комнаты. Просто попросил Сергея отвезти его, куда скажет и всё. А в дороге отца хватил четвёртый инфаркт, и он умер на руках водителя. Пуховичок тихо всхлипывает и обнимает меня очень крепко, прижимаясь горячими губами к уху. Шепчет с жаром: – Ты не виноват! Ни в чём не виноват, слышишь? Не смей винить себя! Собственная мать обвинила меня в смерти отца, а эта маленькая, сильная девочка защищает. Меня от мира, меня от упрёков семьи, меня от меня самого. Грудь словно стянуло стальными скобами, глаза адски жжёт, дышать больно… – Если бы я его простил, Лина… Если бы я его простил… Возможно, он был бы жив. Лина берёт моё лицо в ладони и, покрывает сухими горячими поцелуями. Смотрит прямо в душу. – Мой хороший, ты не виноват, в том он был плохим человеком, ты не виноват, в том, что он тебя не любил, – задыхаясь продолжает быстро-быстро шептать, словно боится не успеть всё сказать. – Это он тебя убил. Всю жизнь тебе отравил недоверием и себя самого тоже. Ты не виноват! Живи, живи, пожалуйста… Сколько раз эти слова мне говорил Сергей и внушала Лидия, но никогда они не проникали так глубоко, что хотелось поверить. Никогда никто не был мне так близок, как Лина сейчас. Зарываюсь носом ей в волосы и дышу чистотой и тёплом, искренним сочувствием и заботой, причастностью. Отогреваюсь в её доверии, будто всю жизнь провёл в вечной мерзлоте и только что вышел на солнце. Нахожу губы и трусь о них своими, втягивая мою девочку в медленный и очень долгий поцелуй, думая о том, как чертовски была права и не права Лидия. Это не влюблённость, это нечто намного большее.