Глава 13

Давид даже себе не ответил бы, зачем согласился пообедать с Матрёной. Знал ведь, что Бэллы нет. Видел её в окне. Пусть с высоты он не мог разглядеть лица, но фигуру Бэллы и её походку он бы уже ни с какой другой женщиной не спутал. И уж точно ни на какую другую не отреагировал бы так… А тут — нате вам, пожалуйста. Он ведь и не собирался к тому окну подходить! Расхаживал с пылесосом по комнате, что-то насвистывая под нос, и тут словно подстегнуло что-то. Давид выдернул шнур, отодвинул гардину и застыл на короткий миг, недоумевая над тем, что его заставило прервать уборку. А как понял — так даже не удивился. Бэлла. Ну конечно. Иначе и быть не могло.

Интересно, куда она направляется?

Логичнее всего было думать, что на работу. Но вот о ней-то как раз у них речь никогда и не заходила. Гройсман только предположил, что его соседка — топ-менеджер в декрете. Но Бэлла ни опровергла эту информацию, ни подтвердила. А ведь если так разобраться, в его выводах имелись довольно слабые места. Обычно люди, занимающие хоть сколько-нибудь важную должность, ни в каких декретах не задерживались. И уже через неделю-другую возвращались в обойму из боязни, что их кто-нибудь подсидит. Детей при этом скидывали на бабушек и нянь. Кстати, о них… Уж не потому ли Давид откликнулся на приглашение Моти? Не затем ли, что надеялся через неё разнюхать хоть что-нибудь о самой Бэлле? Может быть. Да только его расчёт не оправдался. Матрёна оказалась далеко не такой простой, как хотела казаться. Язык у неё, конечно, был без костей, но только в том, что не относилось к её хозяйке напрямую. А стоило разговору коснуться Бэллы, как говорливая домработница ловко уводила беседу на другие, очевидно, более безопасные для неё темы. Эта конспирация могла означать что угодно. Например то, что Мотя следовала некоему кодексу чести, который не позволял ей сплетничать о работодателе. Или же что-то еще… Но все ж Давид не мог отделаться от мысли, что у неё имелись мотивы повесомей. А значит, Бэлле было что скрывать. Нервировала ли его эта загадочность? Да. Однозначно. Отпугивала ли? Нет. Давид как-то уж совершенно обыденно и спокойно смирился с тем фактом, что примет Бэллу любой, что бы в её прошлом ни крылось. Другое дело, что он хотел бы об этом прошлом знать. На случай, если ему придётся встать на её сторону.

Несмотря ни на что, он неплохо провёл время. Поболтал с Мотей, поиграл с Родькой. Парень у Бэллы рос смышлёным и улыбчивым. Было видно, что мальчишке не хватает мужского общества. Из-за этого он тянулся к Давиду совершенно особенным образом. Улыбался, когда тот ему подмигивал, заглядывал в рот и ловил каждое слово, будто действительно понимал, что Гройсман ему говорит. А ещё Родька то и дело обнимал его маленькими ручками и щедро одаривал колючие Давидовы щёки слюнявыми поцелуями, вызывая у того странное щемящее чувство в груди. Будто не находя себе места, это чувство ворочалось у него под рёбрами… Гройсман внимательно вглядывался в глаза мальчишки, морщил лоб, сжимал и разжимал пальцы и снова смотрел на парня в попытке понять, почему сразу несколько человек обнаружили между ними сходство. Конечно, у Давида не было сомнений, что тот ни при каких обстоятельствах не может быть его сыном (в конце концов, донором спермы Гройсман никогда не был, да и вообще никогда не сдавал свой биоматериал), но может в этом сходстве для него заключался какой-то знак? Какой? Догадаться было не трудно. Вместе с Бэллой, вместе с новой любовью и новой жизнью кто-то свыше давал ему и ребёнка. И было неважно, что он не его по крови. Давид в это верил так же, как в то, что после весны обязательно наступает лето. Он не знал только, чем это все заслужил.

Но к парню присматривался повнимательней — факт. Как родитель, по какой-то причине вынужденный пропустить очень много из жизни своего чада и страстно желающий это всё наверстать. От стремительности происходящих событий, открытий и связанных с этим перемен несколько кружилась голова. Приятно так кружилась, как после пары бокалов хорошего вина, выпитого на пустой желудок. Это было довольно странно, особенно учитывая тот факт, что сама Бэлла вряд ли догадывалась, к каким он пришёл умозаключениям и что себе напланировал. И так для него было даже лучше. Нет, для них всех! Ведь если бы Бэлла каким-то непостижимым образом проникла в мысли Гройсмана, то наверняка бы испугалась и убежала. Пугливая… Пугливая Бэлла. Знать бы ещё, что её такой сделало… Или лучше не знать? Справится ли он с её болью? Нужна ли она ему? Не достаточно ли своей?

Давид хмыкнул, понимая, что поздно пить боржоми. И как раз в этот момент на пороге кухни возникла Бэлла. Они о чём-то говорили, он не запомнил — о чём. Такая она была красивая в стильной блузке сложного кроя и довольно консервативной юбке до колен. С лёгким продуманным макияжем и рассыпавшимися по плечам, крупно завитыми локонами. Давид впервые видел её такой — при параде. И, что удивительно, он ведь вполне отдавал отчёт тому, насколько она красива. А всё равно оказался не готов в полной мере столкнуться с ней… вот такой. И даже ревность взыграла. Глупая, совершенно неоправданная ревность, что она для кого-то другого прихорошилась.

— Я вам помогу. Только переоденусь, — предложила Бэлла, пальцами одной ноги проведя по икре другой. Ничего такого в этом жесте не было — подумаешь, почесала ногу. А он, как дурак, отреагировал, настолько сексуальным ему это всё показалось. Аж перед глазами круги пошли.

— Не надо, — выпалил Давид чуть резче, чем это было оправдано, разозлился сам на себя за чуждую ему несдержанность, ткнул грязной рукой на стул. — Мы сами справимся. Отдыхай.

Ну не объяснять же Бэлле, что ему на неё, такую красивую, хочется посмотреть. Будто это сотрёт взгляды тех, кто на неё до него пялился, разве это не глупость? Еще какая. Совсем он спятил на старости лет.

— Чего это ей отдыхать? Она и так не устала, правда, Бэлла Георгиевна? Я пойду Родиона спать уложу, а вы туточки заканчивайте.

— Ты его вымой сначала, уделался он — будь здоров.

— Так ведь с тестом полезно играть. Это… это развивает… как её, бишь?..

— Мелкую моторику, — подсказала Бэлла.

— Вот именно! Всё по науке, правда мой хороший? — проговорила Мотя, вынимая Родьку из стульчика.

— Синок! Синок! — кричал тот, недовольно дёргая ногами.

— Похоже, он не хочет вас покидать, Давид Ефимыч.

Давид усмехнулся. Сынком его не звали уже лет десять, с тех пор как сначала умер отец, а за ним и мать. Слышать же «сынок» от мальчишки было забавно. Всё смешалось у него в голове. Интересно, а Родька ещё не знает слово «папа»?

— Давайте я его спать уложу.

— Это неудобно, — всполошилась Бэлла.

— Кому? — глядя прямо ей в глаза поинтересовался Давид. Она приоткрыла рот, чтобы что-то ему ответить, прежде чем сумела найти слова. Всё закончилось тем, что Бэлла промолчала, поджав губы, что, очевидно, должно было продемонстрировать её недовольство. А на деле выдало большую растерянность и что-то ещё… То, что он не смог сходу интерпретировать. Возможно, печаль или страх.

Давид уже неплохо ориентировался в квартире Бэллы, и комнату Родьки нашёл безошибочно. Посадил его на горшок перед сном — парень был к горшку приучен, откинул одеяльце. Он затылком чувствовал, что Бэлла наблюдает за ним в приоткрытую дверь. И молчит, затаившись, лишь потому, что не находит, к чему бы ей придраться. Ритуал отхода ко сну у всех детей был одинаковым. Хоть сейчас, хоть тогда, когда Давид только учился, как это — быть отцом. Оказалось, что это как езда на велосипеде — не забывается. Вымыть руки, если грязные, отвести в туалет, уложить в постель… Ничего нового.

— Синок! — настойчиво повторил Родька, собрав в маленький кулачок край Давидовой футболки.

— Это ты сынок. Я — не сынок.

— Синок!

— Нет. Я… — Давид обернулся через плечо, чтобы убедиться, что Бэлла ушла. — А я… папа.

— Синок.

— Ну, ладно. Как хочешь. Не бери в голову, — пошёл на попятный Гройсман. Он и сам не знал, за каким чёртом папой назвался. Было это, по меньшей мере, странно. И опасно. Бэлла такого самоуправства явно бы не одобрила. Стоило действовать тоньше. Не гнать коней. И вообще не гнать… так.

— Па-па-па-па…

Давид застыл. Сглотнул медленно-медленно, ком в горле никак не желал поддаваться его усилиям.

— Да, что-то вроде того. Ну, всё, хватит болтать. Спи!

— Па-па-па-па. Синок.

— Иисусе… Ну ладно. Всё верно. Ты молодец. А теперь закрывай глазки. Баю-бай…

— Па-па-па… — гулил маленький умник.

Так они и выводили: Гройсман — «баю-баю», а Родик — «па-па-па». Дуэт вышел интересный. К счастью, выступление продолжалось недолго. Родька стал дремать, а после и вовсе провалился в крепкий младенческий сон.

Когда Давид вернулся в кухню, пельмени уже были долеплены и сунуты в морозильник. А Бэлла занималась тем, что подметала пол.

— Мотя ушла. Вспомнила вдруг, что у неё какие-то дела. Как будто я дурочка и не понимаю, что ею движет! — возмутилась Бэлла, сдувая упавшие на лицо волосы. Она так и не переоделась. Гройсман глядел на затянутые в капрон ножки с педикюром белого цвета и гадал — чулки на ней или колготы? Почему-то склонялся к чулкам.

— И что же ей, по-твоему, движет?

— Желание нас свести!

— Ну и что?

— В каком это смысле?

— Ты против?

И снова Бэлла открыла рот, и снова не нашла слов. Вернее, нашла, но не сразу, а когда это случилось, её голос еле заметно дрожал.

— Н-нет. Н-но наши отношения совершенно точно не её ума дело!

Нет. Нет! Значит, за время, что они не виделись, Бэлла не передумала. Признаться, у него внутри сидел этот страх. Только Давид старался о нём не думать до тех пор, пока это вовсе не утратило смысл.

— Бабам только дай кого-нибудь пошипперить.

— «Пошипперить»? Давид Ефимович, вам сколько лет? Откуда в вашей речи этот дурацкий молодёжный сленг?

— Мне пятьдесят два и я преподаю в универе. Так что мой словарный запас вполне объясним. А вот вы, Бэлла Георгиевна, рассуждаете как занудная старушка-библиотекарша. «Дурацкий молодёжный сленг»… — вполне удачно спародировал Бэллу Гройсман и, довольный сам собой, хотел было отвернуться, чтобы вернуть вымытые чашки на место, но так и замер, наблюдая совершенно невероятную картину. Она смеялась. Так звонко и открыто, как никогда до этого. Заливисто. Отчего её грудь слегка подрагивала под одеждой, а обычно бледное лицо заливал румянец.

— Мне сорок, как вы уже знаете. И в университетах я не преподаю.

— А что делаешь? — боясь спугнуть окутавшую их лёгкость, поинтересовался Гройсман.

— Да ничего, — всё ж спугнул! Вон как она моментально захлопнулась! — Сына воспитываю. И на этом всё.

— Ну, это тоже важное дело. Парень у тебя растёт отличный.

— Да…

Давид мог спросить, чем она занималась до того, как ушла в декрет, но нутром чувствовал — соврёт или не ответит. И поскольку ему не хотелось ни лжи, ни ещё большей таинственности, решил эту тему не развивать.

— А ты была…

— На встрече. Деловой. Одному хорошему человеку понадобилась моя консультация.

— И как всё прошло?

— Пока никак. Но у меня есть некоторые соображения. Может, что и получится.

— Я в тебе не сомневаюсь.

— Что очень странно. — Бэлла отвернулась, чтобы вытереть стол. — Ты ведь совсем меня не знаешь. А я — тебя.

— Ты можешь спросить меня о чём угодно.

Бэлла резко повернула голову. И на секунду, прежде, чем она успела всё как следует взвесить, ему показалось, что Бэлла действительно задаст ему какой-то вопрос. Но нет. В расставленные им силки Бэлла не попала. Видно поняла, что спроси она у него хоть что-то, дала бы Давиду право на встречный вопрос, на который Бэлле отвечать не хотелось. Подумав, она явно решила, что ни одна его тайна не стоит тайны собственной… И Гройсман бы соврал, если бы сказал, будто его это не беспокоит. С другой стороны, Давида обнадёживало то, что имея возможность прибегнуть ко лжи, Бэлла всё же не стала этого делать. Эта осторожность буквально кричала о том, что сама Бэлла ещё не готова была признать. Эта осторожность давала надежду…

— Какой твой любимый цвет?

Что ж. С этого тоже можно начать.

— Зелёный.