Глава 14

Сборища в конторе Гройсман ненавидел, воспринимал их скорее, как неизбежное зло, чем как что-то толковое и приносящее пользу. Благо, его к таким совещаниям привлекали всё реже — лишь когда наверху требовались его услуги медиатора, которые в высоких кабинетах ценились, на его скромный взгляд, как-то уж совсем неоправданно высоко. А начиналось всё до нелепого банально. Он, работая ещё простым военным хирургом, прослыл своим умением разрешать конфликты между сослуживцами. Помогали ему и увлечение психологией (каких только книг на эту тему Давид не прочитал), и то уважение, которое к нему неминуемо начинали испытывать вояки, понимая, что если вдруг припечёт — именно от умения и навыков Гройсмана будут зависеть их жизни. Очевидно, уже в тот момент к нему начало присматриваться командование. Отправили на одну весьма специфическую учёбу, другую… В Давиде это пробуждало довольно смутные чувства. С одной стороны ему было ужасно интересно, с другой — он злился. Казалось, его намеренно отвлекают от реальной работы в полях. Ведь там он своими руками спасал чужие жизни, а тут лишь языком чесал. Однако, ему как-то очень быстро пришлось усвоить, что быть переговорщиком — это тот ещё труд. Изматывающий психологически и вообще подвластный лишь единицам. Какое-то время он пытался совмещать одно с другим, и у него неплохо выходило. А потом его отряд попал под миномётный огонь, Давида ранило и это поставило крест на его способностях работать руками. И хорошо, что ему было на что переключиться, иначе хрен бы он справился с накрывающей с каждым днём всё сильнее депрессией. Всё же совсем не у дел он не остался…

— В общем, новости у меня не очень. В финансировании вашей, Давид Ефимыч, программы нам отказали…

Краем уха Гройсман всё же слушал, о чём говорит Первый, поэтому, когда тот всё выложил как есть, не став тянуть резину, кивнул.

— Это было ожидаемо. Слишком прогрессивной оказалась твоя программа для консерваторов в начальстве, — поддакнула Люба, которая тоже присутствовала на совещании.

— Ну… что ж? — повёл плечами Гройсман. — Моё дело, как говорится, предложить. Нет — так нет.

Ну а что он мог ещё ответить? Не упрашивать же этих идиотов? Или как там Любка политкорректно их обозвала? Консерваторами в начальстве? Ну да… Как же. И-ди-о-та-ми. Так всё ж более точно. Интересно, а ведь Первый вполне мог вписаться, но отчего-то не стал. Неужто сам был консерватором? Так ведь ему вроде понравилась идея Гройсмана, когда тот ему её в первый раз представил. Странно.

— Да погодите! Я не закончил. — Первый переложил разбросанные на столе бумажки. — Финансирования в бюджете не нашлось, да. Это правда. Но нам ведь никто не мешает привлечь его со стороны.

— Боюсь, это невозможно. Не то у нас ведомство, чтобы собирать донаты — разъяснила Люба, как будто они были недоумками, и допустила тем самым большую ошибку. Первый с намёком вздернул бровь, ясно давая понять, что Любаня забылась. Гройсман готов был зааплодировать. Поставить его бывшую жёнушку на место мало кому удавалось. А Богданов смог. Ещё и так изящно.

— Я так понимаю, кто-то готов профинансировать эту программу?

— Господин Мурадов изъявил желание.

— Я не уверена, что такие инициативы допустимы. Более того, разве законно обсуждение подобных вопросов с бизнесменами со стороны?

— Ну, раз мы имеем результат, то значит законно, — голосом, полным металла, отрезал Богданов. — Теперь дело за малым. Внедрить этот проект в жизнь. Подобрать нужных специалистов, провести обучение. Я всё верно понимаю?

— Так точно.

— Основная наша проблема, как я понимаю… хкм… кадровый голод?

— Да. Это действительно так.

— Есть какие-нибудь идеи, где нам найти нужных специалистов?

— Пока нет. Но я над этим думаю.

— У меня тоже есть кое-какие соображения… Если там что-то срастётся, я вам сообщу. А пока не буду вас больше задерживать.

Гройсман не смог сдержать вздоха облегчения. Его мучения закончились раньше, чем он мог рассчитывать. Все ж Богданов — отличный парень. С ним приятно было иметь дела. Давид пожал Первому руку, подхватил портфель и направился к выходу, ни на кого не оглядываясь. Люба нагнала его в коридоре.

— Эй, ты куда рванул? Еле догнала.

— У меня дела. А что такое?

— Я была уверена, что по четвергам у тебя нет пар.

Давид, не сбавляя шага, чуть повернул голову, чтобы разглядеть получше бывшую жену. То, что она была в курсе его расписания, было довольно странно.

— Полагаешь, у меня не может быть дел вне работы? Спешу тебя разочаровать.

— А-а-а. Кажется, я поняла.

— Что ты поняла?

— Что у тебя за дела. И с кем.

Гройсман всё же остановился.

— Люб, ты чего-то от меня хочешь? Давай без вот этого всего, ага? Говори прямо, как есть.

— Я хочу, чтобы ты был счастлив.

— Я счастлив.

— Да, может быть. Пока. А ты подумал о том, что будет дальше?

Они стояли посреди грёбанного коридора в не самой простой конторе, которой оба принадлежали, и говорили о счастье. Что было само по себе смешно.

— Слушай, ты вообще о чём?

— О том, что ты повторяешь ошибку миллионов мужиков до тебя.

— Это какую же?

— Ты всё и сам понимаешь. Тебе сколько лет? А ей? Как скоро ты ей надоешь?

— Понятия не имею. А знаешь, что мне известно абсолютно точно? То, что это не твоего ума дело. Не представляю с чего ты решила, что можешь лезть в мою жизнь.

— С того, что мы не чужие люди! Я хочу для тебя только самого лучшего.

Он устал от этого «не чужие». Почему ему все об этом талдычат? Что должно случиться, чтобы его перестали тыкать носом, как нашкодившего кота, в это дерьмо?

— Раньше тебя мало волновали мои проблемы.

— Раньше я не понимала, как… — Люба взволнованно прошлась пальцами по волосам.

— Что?

— Как хрупка и быстротечна жизнь.

Любкин ответ заставил Давида присмотреться к ней повнимательней. Как на грех в памяти всплыли дочкины слова о том, что ей кажется, будто мать болеет. А ведь если говорить откровенно, выглядела она действительно неважно. Давиду даже стало немного не по себе от того, что он не заметил этого раньше. Точней, заметил, но не зафиксировал. Будто и впрямь не считал это больше своей ответственностью. И, наверное, это как ни что другое доказывало, что ни о какой близости речь здесь не идет.

— Ты сейчас говоришь о чём-то конкретном? — спросил Давид, обводя взглядом камеры под потолком. Люба этот его взгляд заметила и, верно интерпретировав, возобновила шаг. — Люб…

— У меня был рак.

Гройсман тихо выругался.

— Был?

— Да. Был. Сейчас вроде бы ремиссия. Жалеть меня не нужно. Я в какой-то мере даже благодарна болезни, что она заставила меня на многое взглянуть иначе. Знаешь, может, где-нибудь посидим? Пообедаем или выпьем? Я бы с удовольствием.

Давид растёр ладонью затекшую шею. На самом деле прямо сейчас он больше всего мечтал вернуться домой. К Бэлле. Обнять её и продолжить ровно с того места, на котором они вчера остановились. А продвинулись они, надо заметить, довольно-таки далеко. Ему было позволено расстегнуть три пуговички на рубашке Бэллы, приспустить кружевной лифчик с сосков и ласкать те до одури, лизать и покусывать под её тихие задушенные вздохи и жалобные всхлипы.

Стоило об этом вспомнить, как приподнялось не только его настроение. Давид про себя усмехнулся, уже даже не удивляясь своей нетипичной возрасту отзывчивости, просто принимая ситуацию, как есть.

— Хорошо. Давай. В наш…

Ой, не надо было ему это говорить. Любка ведь на свой счёт его «наш» приняла. Хотя ресторан был «их» сугубо потому, что туда бегали на обед все конторские. И никакого другого смысла он в это слово не вкладывал.

За столиком устраивались молча. Молча изучали меню. Люба таки заказала вина, Давид ограничился кофе.

— Для смелости, — неловко усмехнулась Люба, оправдывая свой выбор, хотя в том, чтобы выпить бокал вина на обед, он лично не видел ничего плохого.

— Почему ты не обратилась ко мне?

— Не хотела, чтобы ты меня жалел. И видел такой… Я даже девочкам ничего не говорила. Зачем их расстраивать?

Чего у Любы было не отнять, так это воли к жизни и силы духа. Давид даже не удивился, что рак отступил. Если кто-то и мог его побороть, так это его бывшая. Этими качествами она восхищала его, ещё будучи девчонкой.

— Я рад, что всё обошлось, — искренне заметил он и похлопал Любу по лежащей на столе ладони. Та слабо улыбнулась.

— А я-то как!

— Было страшно?

— Нет! Что ты… Я была в ярости, — рассмеялась Люба. И это тоже было на неё похоже. Прийти в ярость от того, что кто-то посмел смешать ее карты. — Я так ужасно злилась, что кто-то там, свыше, решил, что может отобрать мою жизнь! Мне ведь пятидесяти нет. Какого чёрта? И только потом поняла, зачем мне был дан этот опыт.

— И зачем?

— Пересмотреть некоторые свои решения. В принципе отношение к жизни. И наши отношения тоже.

— У нас нет отношений, Люб.

— Вот именно. И знаешь, кажется мне, что это — моя самая большая ошибка.

Приборы в руках Гройсмана на короткий миг застыли.

— Ну, столько лет прошло… — пробормотал он. — Что уж?

— Мы могли бы начать сначала. Ведь скоро старость, которую совершенно не хочется встречать в одиночестве…

— Люба…

— Опять же девочки наверняка обрадуются, а там и внуки пойдут. Помнишь, ты всегда хотел внука? Я вот думаю, не сделай я аборт между Лилькой и Риткой, может, у нас был бы всё-таки мальчик? Ему бы сколько уже было? Двадцать три…

— Что толку гадать? Нет его.

Аборт Любка сделала по собственной инициативе. Давид тогда был на очередном задании, ни сном, ни духом не знал, что она беременна. А когда узнал, это уже перестало иметь значение. Для них обоих.

— Да, нет. Извини, накатило. А с тобой такого не бывает?

— Нет. Я предпочитаю жить настоящим днем.

— А в нём для нас есть место?

— Люб, наш поезд давным-давно ушел.

— Ты сказал бы так же, если бы не эта твоя… соседка?

— Она здесь ни при чем!

— Почему же? У тебя сейчас острая фаза. Я всё понимаю. Но это пройдёт, ты же умный, Давид! Сам подумай! У неё так точно пройдёт. Кому, ты меня прости, нужен дряхлеющий дед?

— Ты уж совсем меня со счетов не списывай. Мы в каком веке живём? Сейчас и шестьдесят — ещё не старость. А мне всего пятьдесят два.

— А ей? Тридцать? Тридцать пять?

— Сорок.

— Правда? У неё хороший косметолог.

— Взять телефончик?

— А ты жесток.

— Люб, ты сама меня вынуждаешь. Прости. Нельзя так прийти к человеку после пяти лет в разводе и сказать «а знаешь, я передумала». Так это не работает. Это просто твои хотелки, которые с моими желаниями вообще никак не совпадают.

— Ты просто не был так близок к грани. Это и тебя бы заставило на многое взглянуть иначе.

— Люб, так ведь не я подавал на развод!

— Да, не ты. Выходит, ты просто не можешь мне этого простить?

— Чёрт возьми! Да не в этом дело. Неужели ты не понимаешь, что мне теперь…

— На меня плевать? — усмехнулась, отчего в уголках губ собрались складочки.

— Не совсем так. Если понадобится моя помощь, я рядом. Но на этом, боюсь, и всё. Я не связываю свою жизнь с тобой, не могу подчинить её прошлому. Да и ты не хочешь этого на самом деле. Сейчас в тебе говорит страх.

— Страх? Значит, вот как ты думаешь?

— Ну конечно. Страх остаться одной. Но тебе это не грозит, Люб. Хотя бы потому, что у тебя, у нас есть дочки. Да и мужика ты найдёшь при желании. До этого же находила…

— И это вспомнил, не упустил.

— Слушай, это правда. И за правду я извиняться не буду. Ты хотела чего-то нового, ярких чувств. А потом с тобой случилась беда, и от безысходности ты вспомнила, что где-то там был старый и проверенный временем боевой товарищ. Может, ты сейчас видишь в этом какой-то смысл, допускаю. Но для меня в этом смысла нет абсолютно точно. Я могу тебе помочь, но не готов принести себя тебе в жертву. У меня сейчас совершенно другая жизнь.

— Я поняла. С меня достаточно твоих лекций. Лучше вина подлей.