Глава 19

Бэлла, как он и думал, отказалась. Зря он вообще это ляпнул, заставляя её напрячься ещё больше. Глупенькая. Откуда ей было знать, что он скорее сдохнет, чем её обидит? Её, похоже, здорово обидел кто-то другой в далёком (он мог поклясться, что именно в далёком) прошлом. Знал бы он — кто… убил, уничтожил бы. И рука б не дрогнула. В конце концов, там, где он провёл свои лучшие годы, никого убийством было не удивить. Как бы цинично это не прозвучало.

А впрочем, почему он вдруг решил, что его лучшие годы были тогда? Ну что он по большому счёту видел? Кровь, горе и слёзы. Нет… Однозначно, нет. Лучшее у него впереди. Давид это лучшее по кирпичику строил. Прикупив домик на Лазурном берегу, в котором мечтал провести остаток жизни, рыбача, прогуливаясь по окрестностям и захаживая в любимый бар, которому, если не врали, было уже лет триста. В тех его мечтах о тихой спокойной жизни, к удивлению, места женщине не было. Впрочем, он для себя это объяснял довольно просто. Слишком его помотала жизнь, чтобы верить в подобные чудеса. А они, оказывается, случаются. Может, он заслужил? Своё чудо. И теперь главное было его не спугнуть. Другой вопрос — как? Если она такая недоверчивая и настороженная, как птица.

В голове Гройсмана кружились миллионы вопросов, фактов, предположений… Единственное, на чём он не мог позволить себе зацикливаться, буквально на физическом уровне не мог, потому как в противном случае, не было никакой возможности обуздать рвущегося изнутри зверя, так вот единственное, на чём он не мог позволить себе зацикливаться, — на тех событиях, что сделали Бэллу такой. Давид даже о них гадать боялся. Стоило мыслям принять ход в том самом направлении — и внутри будто начинало что-то беспокойно ворочаться… Кто-то. Вероятно, тот самый зверь, о котором Давид уже вспоминал. Зверь, который рычал и скалился. Зверь, который рвался с цепи.

Давид сел на кровать, щёлкнул выключателем. Подождал, пока глаза привыкнут к сумеркам. Всё он верно просчитал. Отсюда действительно можно было любоваться закатами. Жаль, солнце давно село. Впрочем, выкатившаяся из-за фиолетовых туч луна тоже являла собой удивительно красивое зрелище. А по лунной дорожке, что, подрагивая, искрилась на воде, казалось, можно было пройти от берега аж до самого большого острова, виднеющегося вдалеке и напоминающего по форме затаившуюся черепаху.

Погрузившись в себя, в свои мысли, Давид упустил момент, когда в крохотной ванной установилась тишина. Вскинул взгляд, а она в стоит в дверном проёме… Хотел опять предложить ей уйти. Но язык будто прилип к нёбу. А потом в один момент его слова утратили всякую актуальность, когда Бэлла, решившись, пошла к нему и скользнула под одеяло.

— Холодно.

— Да? Может быть, затопить печь?.. Я видел поленья и…

— Просто обними меня, — усмехнулась Бэлла. Он не мог этого видеть, просто чувствовал, что, не смотря на обуявшую их двоих нервозность, она улыбается. Хмыкнул в ответ. Давно он так не межевался. Даже в первый раз, кажется, не волновался настолько. Смешно.

Отбрасывая в сторону посторонние мысли, Давид занёс руку над Бэллиной головой, та юркнула к нему, прижалась ухом к местечку, где колошматилось сердце. Он обхватил её плечико, сжал легонько, а свободной рукой успокаивающе провёл по волосам. Бэллу и впрямь знобило. На коже выступили мурашки и побежали кто куда, Гройсман чувствовал их пальцами.

— Ты трясёшься.

— И ты. Вот будет потеха, если у нас из-за этого ничего не выйдет.

Давид хотел Бэллу рассмешить, и у него это вышло.

— Боишься, что не попадёшь, куда надо? — тихо рассмеялась она, а он тряхнул головой, в попытке прийти в себя, потому что одновременно с этим Бэлла стала водить холодными влажными пальцами по его груди.

— Я уже попал, — просипел, зарываясь лицом в волосы на её макушке. — Так попал… что охренеть просто.

Он, конечно, перефразировал и сильно так завернул, но она всё поняла, Гройсман был уверен. И опять затаилась и смеяться перестала, может быть, готовая пойти на попятный. Нет… ну, нет! Так дело не пойдёт. Давид решил, что надо, по крайней мере, ей показать, от чего она хочет отказаться. Он медленно приподнялся. Удерживая её за плечи, уложил на подушку, а сам навис сверху, меняя положение. Бэлла не возражала. Лежала, не шевелясь, и только дышала часто.

— Хочешь что-нибудь мне сказать?

Бэлла с каким-то непонятным ему отчаянием затрясла головой, касаясь то одним, то другим ухом подушки.

— Попросить о чём-то? Обозначить границы?

На этот раз Бэлла помедлила. И с гораздо меньшей уверенностью, но все-таки отказалась.

— Так и будешь болтать? Или, может, приступишь к делу? — выпятив вперед подбородок, поинтересовалась она, скрывая за этой бравадой свои настоящие чувства.

— Уже. Секс — это ведь не только возня под одеялом, знаешь ли.

— Да неужели? — Бэлла явно хотела, чтобы её голос звучал насмешливо, но ни черта у неё не вышло. Её голос срывался и звенел от волнения. И ещё чего-то… может быть, предвкушения?

— Можешь мне поверить. Самое сладкое — это прелюдия.

— Так оказывается, это она? А я-то думала…

Она могла язвить сколько угодно. Но Давид не собирался поддаваться на провокации. Вместо этого он поглаживал её по волосам, невинно соскальзывал пальцами на шею и отступал, когда от этой незатейливой ласки она начинала дрожать сильнее.

— Обратила внимание, какая луна? Моя бабка по отцу была знахаркой из тех, к кому обычно обращались, когда традиционная медицина не помогает. Так вот она утверждала, что в полнолуние все проведённые ритуалы имеют большую силу…

— Она умерла?

— Давно… Родители тоже. А твои?

— Отца я не знала. А мама… да, умерла. Я одна.

Давид рассчитывал на то, что разговор её немного успокоит. Да и его тоже, чего греха таить. Но если Бэлла и впрямь немного расслабилась, он сам, поглаживая её, напротив, ещё сильнее завёлся, позволяя пальцам заходить всё дальше и дальше. Перетекать с шеи по горлу в ямку между ключиц, где частил пульс, скользить по груди. Отступать, когда её дыхание прерывалось, и снова возвращаться к своему… Труднее стало, когда Бэлла, разгадав его тактику, обернула ту против него. Сначала Гройсману на грудь легла её маленькая ручка, потом она ласково и ненавязчиво стала водить вверх-вниз. Будто вскользь задевая ноготками соски… Опускаясь ниже и ниже, по косым мышцам пресса к резинке на боксёрах, в которых он улёгся в кровать.

Давид шумно выдохнул. Перехватил её ладошку, что, кажется, была готова двинуться дальше, поднёс к губам, поцеловал. Глядя Бэлле в глаза, взял в рот каждый её пальчик по очереди. А после сполз вниз и то же самое повторил с её сосками.

— О господи…

Давид улыбнулся. Медленно потянул вниз сначала одну бретельку и следом другую. Бэлла дышала часто и шумно. И будто ей было тесно в собственном теле, она ёрзала и вертелась. То ли подставляясь, то ли, напротив, избегая ласки, которой… не знала? Может ли такое быть? Нет-нет, об этом точно лучше не думать. Гройсман попытался сосредоточиться на другом. Осознать, что вот она — в его постели. И теперь только от него одного зависит, как всё дальше пойдёт. Он опустил взгляд, жадно разглядывая её голую грудь. Чертыхнулся. Вспомнил, что где-то тут на стене точно видел ночник. Нащупал выключатель. Лампочка была маломощной, но её света было вполне достаточно, чтобы удовлетворить его интерес. Он взвесил её грудь в ладонях, потёр большими пальцами соски… Срывая с её губ тихие всхлипы и стоны и совершенно неразборчивое бормотание.

— Давай уже!

— Что?

Бэлла пошевелилась. Гройсман понял, что она приглашающе раздвинула ноги, и плотно сжал челюсти.

— Ты знаешь!

— Разве мы куда-то спешим?

Бэлла моргнула. По-детски так. Совершенно непонимающе. У него от вида её, такой, что-то в голове хрустнуло. Может, зубы, что он сжимал как никогда плотно. Понимая, что вообще себя не контролирует, Давид отвернулся. Коснулся лбом собственного плеча, считая про себя, — сказал же какой-то дурак, что это помогает!

Кто с ней так? За что…

Выругался. Грязно выругался, как умел, но, в общем-то, сто лет уже не практиковал. Потому как с момента увольнения на гражданку у него и поводов не было.

— Давид…

— Я сейчас. Помолчи.

Тут же понял, что если что-то и сможет его переключить, то только сама Бэлла. Вернулся. Снова над ней навис, глядя совершенно дико. Пу-га-я… Вон какие глазищи у неё стали! Круглые… что лучше не смотреть. А делать что-нибудь. Все эти гляделки, слова — они ничего не значили. И только поступки — всё.

Поцеловал за ухом, прикусил мочку, спустился по шее. Не позволяя ни силе, ни резкости, ни страсти вырваться из-под контроля. А только нежности, которой в нём к Бэлле выше крыши было. Взял в рот вершинку груди, приласкал, подул, с удовольствием наблюдая за тем, как сосок от холодка и желания вытягивается и твердеет. И ещё, и ещё… Пока она не стала под ним метаться, что-то бессвязно шепча и хныча. Гладил её бедра. От попки к коленям, с внутренней стороны. Замирая в каких-то миллиметрах от их соединения. Возвращался обратно, выбивая её полные отчаяния:

— Нет… нет… Ну, что ты…

Улыбаясь куда-то ей в висок, потому как только этого он и ждал. Чтобы она просила… И потом совсем уж по другому поводу, испуганно вскрикнула: «Нет! Что ты делаешь?!», когда он, опустившись ещё ниже, попытался закинуть её ноги на плечи.

— А на что это похоже? — усмехнулся, впервые касаясь большим пальцем влажной сердцевины, сминая спелую налитую плоть.

— Ты не можешь… — растерянно прошептала она.

— Почему это? Кто мне запретит?

— Но… зачем?

И снова у него в голове хрустнуло. Давид понял, что если они продолжат болтать, он просто не вынесет этих мыслей, предположений…

Что значит — зачем? Какого чёрта?

Затем, что именно так нормальные люди занимаются любовью.

Он приблизился.

— Нет! Так не надо. Я так не хоч-у-у.

— Как не хочешь? Так? — Давид лизнул её. Приподнявшаяся на локтях Бэлла без сил откинулась на подушки. — Или так? — он медленно ввёл в неё палец, боясь причинить боль, потому что она была невероятно, ненормально узкой для своего возраста. И снова прошёлся языком, ударил в самый центр. Бэлла тоненько захныкала. Мелькнула мысль, что, может, он передавил. Давид сипло переспросил: — Ты уверена, что хочешь, чтобы я остановился? — Она молчала и плакала… Да-да, в самом деле плакала. — Бэлла…

— Я не знаю… — протянула та на выдохе. По-девичьи упругая грудь дрогнула, когда из неё вырвался очередной жалобный всхлип. — Нет! Я… сделай с этим что-нибудь…

Ох, он, кажется, знал, чего она хотела. Кончить. Однако понимала ли это сама Бэлла? Удивительный, наверное, для взрослой состоявшейся женщины вопрос, но оттого не менее актуальный.

Давид кивнул. Опустил ладонь на её коленку, прижав ту к постели и открывая для себя Бэллу чуть больше. Наклонился. И с нескрываемым удовольствием, энтузиазмом вернулся к прерванному занятию. На этот раз вообще её не щадя. Не отвлекаясь, не давая спуску, чтобы перевести дух. Широкими мазками языка завершая начатое. Втягивая её напряжённую плоть, как насос, и как поршнем работая пальцами. Чувствуя, как она всё сильней и сильней напрягается, вслушиваясь в тишину, которая пришла на смену хриплым, просящим ещё большего стонам, когда она, наконец, дошла до той самой точки и замерла в миллиметре от финиша. И как она сорвалась с этой высоты. Вниз ли, вверх ли, наплевав на законы физики. Как закричала в испуге и как затихла потом, пережив, быть может, самое больше потрясение в своей жизни.

Гройсман прижался лбом к внутренней стороне Бэллиного бедра, ощущая с каким остервенением сокращаются её мышцы. Он целовал её, тёрся носом, впитывая мускусный запах полностью удовлетворённой женщины. Прислушивался к сорванному дыханию. И погрузившись в это, упустил момент, когда та уснула, здорово его обломав. В ответ на такой произвол Гройсман тихо хохотнул. Вытянулся с ней рядом и, полностью довольный собой, беспечно закинул руки за голову. Он был уверен, что теперь всё будет хорошо.