Глава 20

Спал как убитый. Хотя уже отвык спать с кем-то. Да и обычно его мог разбудить каждый шорох, а тем более незнакомый звук, которых тут, в деревне, было хоть заслушайся. Орали петухи, жужжал каким-то образом проникший через сетку шмель, гудел двигатель — кто-то вышел на реку на моторке, и во всю глотку заливались птицы. Но это он уже потом расслышал. Когда сон ушёл. Открыл глаза, вспоминая всё, что накануне было, и, улыбаясь, как дурак, скосил взгляд на спящую Бэллу.

— Па-па-па-па.

Ах, вот что его разбудило. Родька. Голос которого звенел тем сильнее, чем дольше его игнорировали. Давид осторожно высвободил руку. Сокрушаясь, что его замечательный план заняться сексом с Бэллой, тёплой со сна, пошёл крахом, спустил ноги с кровати — с настоящей периной поверх вполне хорошего современного матраса. Может, из-за неё и спалось хорошо… Как в детстве. Он помнил те ощущения. Когда его под вечер загоняли с гулек домой, мыли в большом жестяном корыте и отправляли спать. В такую же высокую, но узкую кровать. Перины и подушки, вышитые вручную гладью, громоздились на скрипучей панцирной сетке. Разгорячённой за день от беготни и солнца коже простыни казались ужасно холодными, и нужно было некоторое время выждать, чтобы нагреть их своим телом и перестать дрожать.

— Ну, ты чего орёшь? Маму разбудишь.

— Мама!

— Вот именно. Ты, наверное, хочешь на горшок? В штаны не наделал?

Родька глянул на Давида так, словно тот сказал ужасную глупость. Гройсман усмехнулся. Помог мальчишке с утренним туалетом, умылся сам. И чтобы не мешать Бэлле, тихонько подхватил Родьку и выскользнул из дома.

— Будем рыбу ловить? Смотри, нам Никита одолжил удочку.

Конечно, в любой другой раз место для поклёвки Гройсман искал бы не один час. Но тут для него был важен не сам процесс охоты, а то, что за этим самым процессом можно всё хорошенько обдумать, проанализировать, разложить по полочкам в голове. Вопросы на повестке стояли всё те же… Но за вчерашний вечер он получил некоторые новые вводные. Например, Давид удостоверился, что Бэлла и впрямь была какой-то начальницей. Да и то, что она в принципе позвала его сюда, в дом своей подруги, тоже ему говорило о многом. Например о том, что она не собиралась скрывать его от своих знакомых, превращая их связь в маленький грязный секрет. Это было важно. Себе-то Давид мог признаться, что несколько беспокоился на этот счёт. В принципе не имеющий комплексов, он в глубине души волновался, что не дотягивает до уровня Бэллиного мужчины. Точнее, чужого представления об этом самом уровне. Вот такая небывалая херня с ним случилась, считай, на старости лет.

Давид подхватил удочку, достал из багажника Родькины игрушки — ведёрко, лопаточки, какие-то формочки, игрушечную удочку (ну, надо же!) и рыбки на магните к ней.

Вспомнил о телефоне, который оставил в бардачке, чтобы тот им не помешал. Решил проверить журнал входящих. Пропущенный от Лильки его не удивил, а вот сразу три попытки дозвона от бывшей жены насторожили. Гройсман поколебался, думал перезвонить. Потом опомнился — была ужасная рань и Любка наверняка спала, поэтому он с чистой совестью вернул телефон на место и захлопнул дверь.

— Ну что, ты готов к приключениям?

— Па-па-па.

— Отлично. У нас с тобой серьёзная миссия. Нужно добыть пропитание на завтрак.

— Па-па-па… — тараторил Родион, несясь вперёд, не разбирая дороги. Хотя той здесь как таковой не было. Лишь к реке вытоптана тропинка. А там крутой спуск, узкая полоска песка и вода, вода…

— Да. Папа. Папа будет удить большой удочкой. Ты — маленькой. Но сначала на вот, держи. Нужно творожок съесть. На природе-то аппетит будь здоров, а, Родька?

Родька послушно схватил протянутый ему завтрак. Тот был в тюбике, как еда для космонавтов. Чего только не напридумывают… В пору его отцовства таких чудес не было. Только-только памперсы пошли, но стоили так дорого, что он со своей зарплатой их покупать не мог. По крайней мере, упаковками. Брали поштучно в аптеке. Так сказать, на выход. Так что быть современным родителем оказалось намного проще. Удивительно всё же складывалась его жизнь. Уж чего-чего, а снова становиться отцом Гройсман определённо не собирался. Да видно, его планы никого там сверху не интересовали. Давиду за один только вчерашний вечер сказали несколько человек, что с «сынком» он ну просто на одно лицо. Так что тут он даже если захотел бы — не открутился. А впрочем, у него и не было такого желания. Ну, похож и похож. Хорошо же, что так подфартило. Тем более, что и пюрешки, как у космонавтов, и памперсы — покупай не хочу, и машинки стиральные. В таких шикарных условиях рожать можно сколько угодно. Поймав себя на этой мысли, Давид хмыкнул. Эк его понесло! Скосил взгляд на Родьку, потрепал его по тёмной макушке.

— Нам тебя и одного хватит, да, сынок?

— Синок! Синок!

— Вот-вот. Ну, давай, что ли, закинем удочку.

Родька не мешал ему совершенно. Наблюдал за тем, что он делает, пытался повторить, сосредоточенно закусив язык. И от этого в груди Гройсмана щемило. А ещё очень хотелось обнять что есть сил. Зацеловать. Но он позволил себе лишь однажды прижать пацаненка к ноге. И похвалить — мол, да, вот так! Ничего себе, какая рыба! Тот и впрямь умудрился подцепить пластмассовую щуку, которую Давид бросил на отмель, чтобы парню было веселей. От похвалы Родька откровенно зазнался. Ходил петухом, выпятив грудь, задирал нос, пока не споткнулся о выступающий корень ивы и не загремел.

— Не ударился?

Родька ответить не соизволил. Поднялся, сердито сопя, и поплёлся обратно к ведру, где в воде плескались пойманные Давидом караси.

— Вот вы где…

Гройсман обернулся. Бэлла стояла в летнем платье в цветочек, обхватив себя за плечи, будто замёрзла, и выглядела несколько запыхавшейся. И… испуганной.

— Надо было оставить тебе записку. Я не подумал.

— Да нет… Всё нормально. — Бэлла подошла ближе, глядя куда угодно, но не на Давида. — Ого! Это ты наловил?

— Угу. Почистишь?

— Ну уж нет. Чешуя, кровища… Это не моё.

— Лентяйка, — вздохнул Давид, вынимая удочку. — И почему я в тебя такой влюблённый?

Он как-то совершенно не ожидал того эффекта, которые на Бэллу произведут его шутливые слова. А она застыла статуей, округлив глаза и, кажется, готовясь вот-вот заплакать.

— Ты у Ольги муки не попросишь? Пока я разделаю рыбу?

— Муки?

— Ага. Её если в муке обжарить — вку-у-усно!

— Да… Да, конечно. Сейчас.

Бэлла крутанулась на пятках и буквально побежала вверх по крутому берегу. Давид почесал в затылке, раздумывая, уж не поспешил ли он. А с другой стороны — ну, что он такого удивительного ей сказал? Всё ж и так понятно. Ему — уж точно.

— Пойдём, Родь, у нас ответственная миссия.

Бэлла вернулась раскрасневшаяся, но уже чуть более успокоившаяся, как раз когда он выпотрошил рыбёшку.

— Ольга ещё на салат овощей дала. Я порежу.

Так они и готовила в четыре руки. Гройсман, наладив газовый баллон, обжарил рыбу, Бэлла порезала салат из свежих, хрустящих ещё овощей и зелени. И всё это время он чувствовал на себе её взгляд.

— Будешь так смотреть — до завтрака дело не дойдёт.

— А как я смотрю? — несколько заносчиво поинтересовалась Бэлла.

— Голодно. А ведь это я не получил свою порцию, если помнишь.

И вот в ней снова ни капли стервозности, лишь эта странная беззащитная детскость, которую он уже не раз отмечал.

— Извини.

— Не стоит. Я своё возьму. Рано или поздно. В конце концов, у нас впереди вся жизнь.

— Звучит так, будто ты планируешь провести её вместе.

— Именно так я и хочу.

Бэлла моргнула. Обтёрла наверняка влажные ладони о подол платья и тут же, изменившись в лице, выпалила:

— Ой, кажется, Ольга! Я приглашу её на завтрак, ничего? А потом она нам всё в округе покажет.

В ответ Давид лишь пожал плечами. Конечно, он понимал, что Бэлла опять берёт паузу, и приблизившись на шаг, отступает сразу на два. Но ничего другого он от неё не ждал. Без терпения в их ситуации было не обойтись, и, понимая это, Гройсман не упускал случая продемонстрировать Бэлле в ответ, что её уловки не остаются для него незамеченными. Все всё понимали, как говорится…

Как бы то ни было, они вкусно позавтракали и отлично провели день, катаясь по окрестностям, навещая какие-то памятные места, забредая в музеи и просто прогуливаясь по нарядным пёстрым улочкам раскинувшегося на реке города. Впечатлений было море. Устали. Особенно Родион. Давид сам приложил руку к тому, чтобы окончательно вымотать парня. Он и в машинке того катал на набережной, и на карусели, подбрасывал его к небу и бегал с ним наперегонки, надеясь, что сынок, устав, проспит всю ночь до утра. И не станет подскакивать с петухами, как накануне, дав им с мамой чуть больше времени друг для друга.

А ещё он купил вина. Хорошего, если верить Ольге. Понятное дело, что туристам на каждом углу впаривали какой-то суррогат, но их хозяйка знала местечки, где можно было купить чего-то стоящее.

— Из шелковицы… Надо же. Я никогда не пила. А ты? — затараторила Бэлла, когда, наконец, они остались дома наедине. Давид вытащил поближе к речке добротный деревянный шезлонг. Было решено устроить поздний ужин, так сказать, на природе. Пригодилась и толстая-толстая свеча, которую он нашёл в шкафчике за бутылкой нерафинированного подсолнечного масла.

— Не помню.

— Пойду Родьку проверю.

— С ним всё хорошо. Спит без задних ног. Я же только из дома.

Давид чиркнул спичкой, поднёс к свече. Фитиль загорелся с громким треском, и непроглядную практически темень озарило мягкое колеблющееся свечение.

— Ты прямо профессиональный соблазнитель. Вино, свечи… — опять решила спрятаться за бравадой Бэлла.

— Не думаю, что профессиональный. В жизни никого намеренно не соблазнял. Ч-чёрт…

— Что такое?

— Нога. Находились мы — будь здоров.

Давид пригубил вина. Бэлла последовала его примеру. Отставила стакан. Древний такой, еще гранёный. Взволнованно провела по волосам.

— Сказал бы, что больно — вернулись бы раньше.

— Да нет, оно ж не сразу проявляется. Иди сюда…

Она поколебалась, но все же села к нему на колени.

— Разве так не больней? Когда давит…

— Если мне и больно, то совершенно в другом месте. Угадай, в каком, — усмехнулся Гройсман. И, не давая ей испугаться или ещё чего похуже, резко сменил тему: — Обожаю, как ты пахнешь.

— Давид… — она поёрзала аккурат на его стояке, и, осознав это, замерла.

— Продолжай… Это очень приятно.

— Так?

— Если ты меня оседлаешь, будет хорошо и тебе.

Давид не думал, что она решится. Но Бэлла сумела его удивить. Встав с него, будто пьяная, она нащупала забытый на столике стакан, осушила тот одним махом и вплотную к нему подошла. Он сидел. Она стояла. На уровне его глаз был её живот… Давид потёрся о него лицом, открытым ртом, сжал в ладонях её ягодицы. Опустился по ногам, сгрёб в жменю подол платья и потянул вверх. И секундой спустя целовал уже её обнажённую кожу. Нежную кожу на животе, бёдрах, поддел пальцем трусики и с силой потянул вверх, так, что те резко врезались в мягкую плоть, срывая с её губ болезненное шипение.

— Прости… Я сейчас пожалею.

Собственно, ему нужен был предлог!

Бэлла вцепилась в его плечи ладонями. Он ударил точно в цель языком. И ещё, и ещё. Она тоненько заскулила, рефлекторно становясь на цыпочки. От её жаркого шёпота, от её запаха, вкуса, у него к чертям собачьим слетала крыша. Давид резко отстранился. Перевёл дух, понимая, что всё. Нет больше в нём терпения. Да и ей уже вряд ли нужны эти детские шалости, вон как глаза горят.

— Обопрись о стол.

— Что? Зачем?

— Ты мне доверяешь? Ты хочешь быть со мной, Бэлла?

— Д-да, н-навернн-ное. — Её снова колотило.

— Тогда обопрись о стол. — Гройсман встал и сам её развернул. Положил на столешницу руки, прогнул в пояснице и следом накрыл её ладони своими. Потёрся носом о выступающие позвонки на шее с налипшими, мокрыми от испарины волосами. Несколько раз глубоко вздохнул. На миг отстранился, рывком стащил с себя шорты. Приставил головку ко входу. К тому моменту Бэллу трясло так, что до сих пор не собранная посуда на столе позвякивала. — Ничего не бойся. Это я. Я тебя люблю, слышишь?

Бэлла резко обернулась как раз в тот момент, когда он в неё вошел. Их взгляды встретились. Её — удивленный, растерянный, беззащитный. И его, напротив, наполненный силой и знанием.

— Господи… — прошептала она с благоговением. И почему-то совсем не кстати ужасно его этим рассмешила.

— Нет. Это всего лишь я, — заметил он и застонал — так плотно она его сжала. — Как хорошо… А тебе? Тебе хорошо, Бэлла?

— Я не знаю…

— А вот так? — коснулся пальцами её скользкого напряжённого клитора, медленно вышел и так же медленно погрузился. — Так лучше?

— Нет. Мне кажется, я умираю… — прошептала Бэлла, в противовес собственным же словам следуя за ним, как ниточка за иголкой.

— Так и должно быть, милая. Так и должно быть. Ты только дождись меня… Ладно?