Глава 22

Любка потом ему ещё несколько раз звонила. Пыталась что-то ему рассказать про Бэллу. А Гройсман это всё пресекал. Злился. Рычал, что если Люба не прекратит, он добавит её номер в чёрный список, а сам… Гнал от себя любопытство. И соблазн узнать, что же его бывшая там такого нарыла. Благо, ему было на что отвлечься. Дел что в мае, что в июне — выше головы. Сессия, вступительная кампания… К тому же его программу окончательно одобрили и нужно было ещё раз по ней пройтись, выискивая слабые места. Всё ж эта самая программа планировалась стать важной частью общей реабилитации. То есть работа предполагалась командной, в тандеме со многими другими специалистами, теми же реабилитологами. По этому поводу у Давида было несколько совещаний. И всё вроде складывалось как надо, за исключением главного!

— Что-то вы чересчур задумчивы, Давид Ефимович. Всё ж гладко идёт, как по маслу.

— Кроме одного. У нас нет ни одной кандидатуры на роль суррогатной партнерши.

— Ах это… Я что, не говорил? Вот дела… Есть у меня на примете один хороший человек, который сможет помочь в этом вопросе. Лучше неё с ним никто не справится.

— Так что же вы молчали, Демьян? Я уже исчесался весь… Что за человек?

— Ну как сказать… Человек из весьма специфичного бизнеса. Сейчас она уже отошла от дел, а раньше поставляла девочек для всей нашей с позволенья сказать элиты.

— Сутенёрша? — брезгливо поморщился Давид, безмерно разочарованный таким ответом. Он-то думал, что Богданов понимает разницу! А вон оно как выходит. Ни черта! — Нам не шлюхи нужны, полковник.

— Это я понимаю. Но эта женщина… Говорю же — специалист. Она очень хорошо понимает наши потребности. И может помочь.

— Мне бы вашу уверенность… — не стал скрывать своего недоверия Гройсман.

— А знаете, что? Полагаю, вам лучше встретиться. Собственно, жаль, что мы не озаботились этим раньше. Думаю, после беседы с ней вы сами не захотите другого специалиста. Кстати, спонсор программы тоже обеими руками за её кандидатуру.

— Неужто он её постоянный клиент? — не слишком удачно пошутил Гройсман и осознав это, поморщился.

— Друг. Они очень хорошо дружат, — отчеканил Богданов, холодком в голосе давая понять, что его собеседник ступил на тонкий лёд. А Давид получил возможность лишний раз убедиться в том, что эта посредница, кем бы она ни была, в определённых кругах личность весьма влиятельная. И если это вообще возможно в её ситуации — пользующаяся уважением. Что само по себе весьма странно.

— Не поймите меня неправильно, Демьян. Это очень важный момент. Ключевой, я бы сказал, если говорить о программе.

— Я понимаю, Давид Ефимович. И в свою очередь почти уверен, что вы не будете разочарованы.

— Что ж… вот встретимся и узнаем, — кивнул Давид. — Лучше бы с этим не затягивать.

— Учтём. Вам позвонят от меня, чтобы согласовать время.

— Отлично. Тогда не буду больше вас задерживать.

Давид уже давно понял, что когда сам куда-то спешишь, важно сделать вид, будто беспокоишься о партнёре. «Не буду вас задерживать» — чудесная фраза на такой случай. В конце концов, уже восьмой час. Они не виделись с Бэллой чёртову кучу времени, а у него от этих встреч, оказывается, жизненно важная зависимость. Как у диабетика от инсулина.

Попрощавшись с Богдановым, Давид подхватил портфель и стремительно ретировался. Если бы это было допустимо в его положении, он бы и побежал, чтобы только быстрее добраться до дома. А так приходилось себя одёргивать и тормозить, повторяя мысленно: «помедленнее, Давид Ефимыч, помедленнее, ну что ты как пацан?!»

— Давид! Вот ты где… — раздался запыхавшийся Любкин голос за спиной.

Гройсман выругался под нос. Обернулся:

— Привет, Люб. Как дела?

— Ничего. Ты куда летишь-то?

— Дела. Извини. Потом поговорим, ладно?

— Интересно, как мы это сделаем, если ты меня избегаешь!

— Я перестану тебя избегать сразу же, как ты перестанешь приставать ко мне со своими расследованиями.

— Ты понятия не имеешь, о чём говоришь! Ты даже не представляешь, кто она, старый дурень!

— Начинается, твою мать! — рявкнул Гройсман. — Мне это не интересно! Уяснила?! А теперь оставь меня в покое. Не заставляй меня…

— Что?!

— Не заставляй меня быть жестоким. Неужели ты не понимаешь, какими жалкими выглядят твои попытки устранить конкурентку?

— Жалкими?! Устранить конкурентку?! О чём ты, мать его? Да господи боже, я просто хочу открыть тебе глаза! Потому, что ты ни черта дальше своего носа не видишь. Она обычная шлю…

— Заткнись. Просто заткнись, — Гройсман схватил бывшую жену за руку, встряхнул, так что у Любы клацнули зубы. — Я не позволю. Никому не позволю… Это ясно?

Давид чувствовал, как его перекосило от злости. Он шипел, он плевался, он готов был на что угодно, чтобы её заткнуть. И не позволить лить грязь на его женщину. Девочку… Ту, которую он всей душой полюбил.

— Да ты же не в себе! Что она с тобой сделала? — казалось, Любка и впрямь была поражена. Она стояла, с удивлением смотрела на его руки, сжавшиеся на её предплечьях, и никак не могла уложить в голове то, что это в самом деле происходит с ними.

— Она сделала меня счастливым. Ясно? — выплюнул Давид, разжал пальцы и как-то брезгливо обтёр ладони о брюки. — Как я и сказал, я спешу. Привет девочкам, если увидишь.

Давид вышел в душный июньский вечер. Сделал глубокий вдох, который бы позволил ему успокоиться. Не в себе ли он? Может быть. Нет, даже скорее всего. Он не в себе. Он в ней. В Бэлле. В их отношениях. Целиком и полностью. Без этого его нет. Без этого он сам по себе вообще не имеет смысла.

А значит, вообще неважно, что там Любка плела… Но всё же насколько бы было проще, если бы Бэлла хоть чуть-чуть ему доверяла! Он за два месяца, что они вместе, не узнал о её жизни ничего нового. Будто до него у неё вообще никакой жизни не было. Может, нужно было выслушать Любу? Или, что ещё лучше, выяснить всё самому…

Так ничего для себя и не решив, Давид добролся до дому, поднялся на свой этаж. Замер у Бэллиной двери и зачем-то толкнул без всякой надежды, что та откроется. А она возьми и поддайся! Давид нахмурился, тихонько проскользнул внутрь. Из гостиной доносился голос Бэллы.

— Да-да, без проблем. Я возьму на себя все расходы. Главное, чтобы Ника собрала документы, вы уж за этим проследите. Правда? Я очень рада, что она делает такие успехи. Нет, что вы. Мы это обсуждали. Она не должна ничего знать. Пусть и дальше считает, что стипендию ей выплачивает университет. Всего доброго.

Давид застыл в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку и сложив на груди руки.

— И кто такая эта Ника?

Бэлла вздрогнула. Резко обернулась.

— Господи! Ты меня напугал. Как ты вошёл?!

— Дверь была открыта.

— Ах, да. Я хотела закрыть за Мотей с Родиком, да отвлекли… Как прошёл твой день? Ты голодный? Будешь ужинать? Или приготовить тебе ванну?

— Лучше ответь, кто такая Ника? — заведённый донельзя разговором с бывшей женой, в этот раз Гройсман решил не отступать и узнать о Бэлле хоть что-нибудь. А та в момент считав, что он не отступит, взволнованно провела ладонями по бокам. Отвернулась, поправила лежащую на спинке кресла подушку, и всё же тихо ответила:

— Моя племянница.

А вот этого он как-то совершенно не ожидал.

— Племянница? Ты же сказала, что у тебя никого нет.

— А их и нет. С её матерью мы не общаемся. Это… довольно долгая и невесёлая история.

— Я с удовольствием послушаю.

Давид опустился на диван и пригласил Бэллу присоединиться к нему, с намёком похлопав ладонью рядом. Бэлла подошла. Села. И неуверенно, с паузами, будто каждое слово ей давалось с трудом, начала всё-таки свой рассказ.

В одном загибающемся провинциальном городишке жили-были две девочки. Родились они с разницей в полтора года, но были абсолютно разными. Вита, старшая, приземлённая и послушная, младшая же, Бэлла, — мечтательница. Одна стремилась к тому, чтобы всё у неё как у людей было: школа, техникум, свадьба, ребёнок и, если повезёт, должность нормировщицы на заводе — единственном стабильно работающем предприятии в округе. Другая гонялась за мечтой о лучшей жизни. Эта погоня затянулась на долгие семь лет и, в конечном счёте, не принесла никаких результатов. Когда же поверженная Бэлла вернулась домой, оказалось, что её мама не так давно умерла. А сестра… Сестра, дав кому-то на лапу, выписала Бэллу из квартиры (крохотной обшарпанной двушки, в которой прошло их детство) и переписала ту на себя.

— Она обвинила меня в том, что меня не было рядом все эти годы. Что это она ухаживала за мамой, тогда как я где-то прохлаждалась. Но мне кажется, что главная моя вина заключалась в том, что я позволила себе мечту и попыталась её осуществить. Мне кажется она не простила этого, понимаешь?

— Понимаю. В психологии это называется эффектом краба в ведре. Люди нетерпимы к успехам других людей. Потому что на их фоне они чувствуют себя неудачниками. Вот они и спешат обесценить все их достижения.

— Видел бы ты меня в ту пору. Успешной меня и с натяжкой нельзя бы было назвать, — усмехнулась Бэлла с непонятной ему горечью.

— Как ты сама заметила, ненавидеть можно даже за смелость намерения. Ты хотела лучшей жизни — и что-то для этого сделала. Кстати, что?

На миг Бэлла, сидящая в его объятьях, как будто заледенела. Мышцы напряглись, пальцы на его рубашке застыли.

— Да так. Поехала в Турцию в надежде подзаработать танцовщицей в клубе.

— Серьёзно? Не знал, что ты танцевала.

— Десять лет. У меня даже медали есть. Точнее… были. Вита их, наверное, выбросила. Ценности те никакой не имели. Так, региональные соревнования.

— Значит, с тех пор вы не общались?

— Нет. Она от меня отвернулась в самый сложный период жизни. Зла я не держу, но и общаться не горю желанием.

— А племяннице помогаешь?

— Племянница у меня совсем другая! Она… умница. И сама всего бы добилась. Я просто несколько облегчаю ей путь.

— Почему?

— Потому, что могу себе это позволить.

— Нет, почему тайком?

Бэлла пожала плечами:

— Она же ничего обо мне не знает.

— Ты могла бы ей рассказать.

— Я… — Бэлла привстала, заглянула ему в глаза и снова положила голову на грудь. — Может быть когда-нибудь потом.

Гройсман кивнул. Он был необычайно доволен тем, что Бэлла рассказала ему о своём прошлом. Это было так… своевременно. Всё же Любе удалось его здорово накрутить.

— О чём ты думаешь?

— Думаю, как бы тебя уломать станцевать для меня.

— Ты шутишь! — засмеялась Бэлла.

— Почему это?

— Я тысячу лет не танцевала. Да и… думаю, бальные танцы — это не то, что ты хочешь увидеть.

— Ну почему же? Если в перерывах между па ты будешь расстегивать пуговички…

— Это уже будут не бальные танцы, Давид, — улыбнулась Бэлла. — Но я подумаю, что тут можно сделать. Может, подарю тебе приватный танец на день рождения.

— Так это когда ещё будет… — стал торговаться Гройсман.

— Тогда на какой-нибудь другой праздник. Правда, я не помню, чтобы летом были какие-то праздники.

— И правда. Тогда, боюсь, нам ничего не остаётся, кроме как устроить его самим.

— Например?

— Например, мы могли бы пожениться.

И куда только делась смешливая лёгкость их разговора после этой вполне безобидной фразы… Бэлла, вновь задеревенев, слабо улыбнулась бледными как мел губами.

— Ты несерьёзно.

— Почему это?

— Потому, что ты не можешь этого хотеть в самом деле. К тому же необязательно жениться, чтобы увидеть стриптиз, — без особого успеха Бэлла попыталась свести всё к шутке. — Смотри… — плавно покачивая бёдрами, Бэлла отошла на пару шагов, игриво прошлась пальцами по полочке на блузке. Это было красиво, да. Почти так, как он и мечтал. Но отчего-то вместо радости и желания он испытывал лишь пульсирующую в висках злость. К счастью, от необходимости как-то на это всё реагировать Давида избавил звонок телефона.

— Тебе звонят. Наверное, это что-то важное, — бросил он и поспешил скрыться в кухне.