Глава 10

— Привет, полуночница!

— Ну наконец-то. Я тут уже полчаса сижу, — проворчала Лиля, вскакивая с подоконника и вытягивая шею, чтобы получше рассмотреть мелькнувшую было в дверном проёме и тут же исчезнувшую Бэллу.

— А ты предупреждай в следующий раз о визитах, глядишь, сидеть не придётся, — ухмыльнулся Давид.

— Это была внезапное решение.

— Ага. Я так и поверил. Мать что-то наплела?

— Да говорю же — с Сеней поругалась!

— А мне нашептали, будто вы расстались.

— А ты и рад! Он тебе никогда не нравился.

— Да какая разница? Не мне же с ним жить. Так вы всё же вместе или нет?

— Нет! Понятия не имею, зачем повелась на его уговоры. Всё же понятно было. — Лиля нахмурилась каким-то своим мыслям, пробежалась пальцами по чёрным густым волосам, доставшимся ей в наследство от отца. Растёрла лоб подсмотренным и перенятым у него же жестом. Давид улыбнулся — находить себя в другом, совершенно самостоятельном человеке было ужасно лестно. Он открыл дверь, пропустил дочь вперёд и, разувшись, первым делом у неё поинтересовался:

— Чай хочешь?

— Хочу чего покрепче.

— Ух ты! Это тоже можно. Коньяка?

— А что-нибудь менее крепкое у тебя водится? — сморщила нос Лилька.

— Не держу.

— Тогда плесни мне немного в кофе.

— Не уснёшь потом.

— Да брось. Предрассудки это всё. Давно доказано, что кофе не имеет ничего общего с бессонницей.

— Ну, смотри. Я предупредил.

Давид заварил им с дочерью кофе и уселся за обеденный стол, радуясь, что ему больше не нужно прятаться и выбирать позу, чтобы только Лилька не увидела чего не следует. В его штанах хоть и стало свободнее, всерьёз полагаться на это не стоило. Эрекция могла напомнить о себе в любой момент. Он это знал. Стоило только вспомнить, что с ним происходило совсем недавно. Ох ты ж чёрт! Давид мельком опустил взгляд. Как раз об этом он и говорил!

— Всё нормально?

— Конечно. А что? — прикинулся дурачком Гройсман.

— Ты выглядишь взбудораженным.

Ещё бы. Он бы удивился, если бы выглядел как-то иначе после вечера в компании Бэллы. И ведь ничего такого из ряда вон не случилось. Они даже поцеловались всего лишь раз. Но и этого оказалось достаточно, чтобы вон уже сколько сердце в груди не могло прийти в норму.

— Может, прямо спросишь, что хочешь? — предложил дочери Давид. Он знал, что она поймёт его. Если кто и поймёт, то она, да. И это было для него важно. Даже при условии, что пока он сам для себя до конца не понял, что же ей… им всем придётся понять. Наверное, то, что их жизнь (его в первую очередь) уже никогда не будет прежней. Что теперь и ему, и им, его самым близким, придётся оглядываться на другого, абсолютно нового в их жизни человека. Потому что он не сможет предложить Бэлле чего-то меньшего. Потому что меньшего она не примет. Да и у него абсолютно нет времени играть в подобные игры. Зачем? Очень глупо цепляться за прошлое, каким бы понятным и стабильным то ни было, когда всё совершенно точно и навсегда изменилось. Если он ошибается в этом — грош цена его хвалёным аналитическим способностям. Всё. Можно смело уходить на покой и заниматься садом.

— Хм… Мама сказала мне кое-что… как бы это сказать… странное? — Лиля нахмурилась. — Ты не подумай, я ничего против не имею… Просто…

— Что?

— Обидно, что ты ничего не сказал! Даже мне! Ты думал, я не пойму, что ли?

— А можно чуть больше конкретики? О чём ты говоришь?

— О том, что у меня брат родился! В смысле у нас. С Ритой.

— Та-а-ак… — протянул Гройсман, опираясь на стол ладонями. — Какой ещё брат? О чём ты?

— То есть это неправда? Мама ошиблась?

— В том, что у вас родился брат? Ну, если ваша мама никого не родила, то да, ошиблась.

— Значит, тот мальчик, которого видела мама, — не твой?

— Да с чего она вообще взяла этот бред?!

Лиля шумно выдохнула. И широко улыбнулась:

— Сказала, что парень с тобой — на одно лицо. Ну даёт! А я ей поверила. Обиделась страшно, что ты мне ничего не сказал. Хотела всё тебе высказать. А тут Сенька нарисовался, ну я и отложила эту идею до лучших времён. Чтобы не рубить сгоряча. Вот я дурында… А мама? Нет, представляешь, главное с такой уверенностью говорит, мол, папенька ваш подженился на молодухе.

— А если бы и подженился? Мне что, пять лет — у всех разрешения спрашивать?

— Так я не к этому клоню, пап, ты что? — возмутилась Лиля и осеклась, внимательно на него глядя. — Погоди, так у вас с той женщиной всё серьёзно?

— А если да, то что?

— Ничего! Рада я за тебя, что ты всё рычишь? — на этот раз в голосе дочери Давиду послышалось искреннее недоумение и даже обида. И, что самое поганое, Лилька была права. Он и сам чувствовал, что перегибает. В нём проснулся какой-то пещерный человек, готовый броситься на любого, кто поставит под вопрос его право на счастье. Но ведь это его девочка! Это Лилька. Он ей пятки целовал, когда она была маленькой, дул в пупок, вызывая заливистый смех. Он её до потолка подбрасывал и носил на плечах, учил удить рыбу и приёмам самообороны… Он мерял шагами комнату, когда она пошла на первое свидание, и подносил тазик, когда Лилька блевала, впервые перебрав. Дело на выпускном было… И говорил с ней много. Обо всём. Потому что они были с ней одной крови. И речь тут даже не о генетике, хотя конечно, в Лильке от него ровно половина.

— Да разве я рычу? Скажешь тоже, — встал, чмокнул Лильку в макушку. Двадцать пять лет девице, не маленькая, но вряд ли даже в этом возрасте можно понять, что такое — последнее чувство. Давид и сам ещё не понимал, ощущал только, что под ногами больше опоры нет. Что он оторвался от земли и понёсся куда-то в неизведанный космос. И теперь барахтался там, не имея защитного скафандра и запасов кислорода. В идеале рассчитывая на то, что им для него станет Бэлла…

— Рычишь. Ещё как. Никогда тебя таким не видела.

— Я просто устал, дико хочется спать. Родька болел, и пришлось повозиться…

— И кто же этот Родька такой?

— Бэллин сын.

— А Бэлла, я так понимаю, та шикарная блондинка из соседней квартиры?

Да, пожалуй, лучше её не опишешь.

— Вот именно. Шикарная.

— Папа, да ты влюблён! Ну-ка посмотри на меня…

Давид замер. Почему-то такая мысль ему в голову не приходила. Влюблён ли он? А хрен его знает. Любовь — это же что-то из жизни молодых. А в его возрасте… ну, какая любовь? Это слово и на сотую долю не вмещает того, что в груди теснится. И попробуй объясни, откуда на пустом месте взялись эти чувства, с чего? Не получится. Да и бессмысленно пытаться рационально объяснить то, что исходит скорее из сердца, чем из головы.

— Папуль, я так за тебя рада! Столько лет я мечтаю тебя пристроить в хорошие руки, а ты вон… сам справился.

Гройсман захохотал.

— Ну надо же! Я что тебе, пёс блохастый, — меня пристраивать?

— Ай, ну тебя, пап! Всё ты понял. Лучше скажи, а она хорошая?

— Кто?

— ОНА! — Лилька нетерпеливо хлопнула рукой по столу.

А ведь он о Бэлле толком ничего не знал. И было ему всё равно, хорошая она или плохая. Она была его. Вот что он понял сразу. А при таких раскладах все другие не имели ровным счётом никакого значения.

— Боишься, что у тебя будет злая мачеха? Прям как в сказке?

— Нет. Боюсь, что она тебя обидит.

Давид удивлённо вскинул брови, до глубины души тронутый такой заботой.

— Я похож на того, кого можно обидеть, Лиль?

— Нет, но… Любовь делает уязвимыми даже лучших из нас.

— Кто-то здесь не по годам мудрый, — отшутился Гройсман.

— Я просто хочу тебе счастья, пап. Мама, кстати, тоже волнуется.

— А она-то с чего?

— Ну, вы же не чужие люди!

Чужие. Только Давид это не сразу понял. Поначалу он был слишком влюблён, чтобы это замечать. Даже с матерью разругался, которой Люба никогда не нравилась. И лишь когда туман первой страсти стал развеиваться, до него стало доходить, что они совершенно разные. Но к тому моменту у них уже родилась Лилька, после — Ритка… и всё, куда тут отступать? Терпел. Где-то шёл на уступки, где-то нет, отстаивал своё. И вот так, год за годом, они с женой все больше отдалялись. Медленно и необратимо. Жалел ли он, что жизнь прошла так? Нет. Та прошла не впустую. Вон у него дочь какая, и вторая дочь. Кстати, о ней…

— Ритку мне тоже с допросом ждать? Или тебя на разведку выдвинули общим голосованием?

Лиля улыбнулась, демонстрируя красивую улыбку. И не портили ее даже чуть искривлённые зубы, которые его дочурка наотрез отказалась выравнивать при помощи брекетов. Аргументация у нее, кстати, была железная. Лилька заявила, что это ее особенность, а не недостаток. И Давид, который с детства прививал дочери мысль, что каждый человек индивидуален и ценен, не нашёл, что ей, девятилетней, возразить. Даже порадовался, что его малышка настолько самодостаточна в столь юном возрасте.

— Я ж говорю — сама пришла. Поругалась с Сеней, вышла из клуба…

— А тут — глядь! — мой дом стоит.

— Именно! Кстати, я говорила, что твой дизайнер отлично потрудился? Очень милая вышла квартира.

— Будешь хорошей девочкой — отпишу тебе в наследство.

— Папа!

— Да шучу я, шучу, — захохотал Гройсман, выставляя перед собой руки в защитном жесте.

— Мне не нужны никакие квартиры. Живи долго и желательно счастливо. Если тебя сделает счастливой эта женщина, то кто я такая, чтобы тебе мешать?

— Вот именно. Тем более, что советчик из тебя так себе.

— Эй!

— А что я такого сказал? Взять хотя бы твоего Сеню, — Давид встал, сделал «сливку» возмущённо пыхтящей Лиле и стал убирать со стола чашки.

— Это была ошибка.

— Так я об этом и говорю.

— Ладно! Твоя взяла. И брось ты уже эту посуду! Я ее сама помою. Меня, знаешь ли, с детства приучали к труду.

— Да ты что? — притворно восхитился Давид и уже гораздо с большей серьёзностью поинтересовался: — А если по чесноку — тебя мать заслала?

— В первую очередь интерес. Мать — во вторую. Я, кстати, ничего ей рассказывать не буду. Не беспокойся.

— Хреновый из тебя шпион. Слушай, а чего она вообще обо мне вспомнила?

Лилька пожала плечами:

— Увидела, вот и любопытство заело. Или до неё, наконец, дошло, какого мужика упустила. Оно ж, когда другая возникает в поле зрения, всегда понятней.

— М-да? — Давид почесал отросшую за день щетину и сам себе вслух ответил: — Нет. Тут другое. Она пришла уже неспроста.

Будто не решаясь ему что-то сказать, дочь выключила кран, взяла полотенце и принялась натирать чашку, которая бы и без этого прекрасно высохла. Давид с удивлением за ней наблюдал, хотя ещё полминуты назад планировал уже пойти к себе. Эмоции выматывали даже больше физических нагрузок, а он сегодня испытал, кажется, весь их спектр.

— Ну, говори уже, что мнёшься?

Лилька недовольно на него зыркнула, отбросила полотенце, а мокрые руки вытерла о себя.

— Мне кажется, что мама болеет. Или болела.

— С чего ты это взяла?

— Чем-то нехорошим. У неё волосы выпали, ты не заметил?

— Стрижка короче стала, это да, — теперь пришёл черёд Давида хмуриться. Мог ли он не заметить, что с Любкой что-то не так? Ещё бы. У него тогда мысли вокруг другой женщины крутились.

— Ну вот. И ещё, мне кажется, неспроста она Ритку на зарубежную стажировку отправила. Когда та чуть из универа не вылетела, мама так разозлилась, что поклялась — никаких заграниц ей не видать. А потом как-то очень быстро переобулась.

— Ой, как будто ты Ритку не знаешь, она ж не успокоится, пока своего не добьётся.

— Нет-нет, мама была непреклонна. А еще я у неё видела распечатки с какими-то анализами.

— И что в них было? — насторожился Давид.

— Пап, я ж не врач, как ты. Откуда мне знать?

— Сфотографировать не догадалась?

— Не-а. Вот чёрт! Ну не дура ли? — от досады Лилька даже ногой притопнула.

— Ладно. Разберёмся.

— Только ты ей не говори, что это я тебя взбаламутила!

— Не скажу. Ну, всё, давай уже расходиться. Мне надо хорошенько подумать…