11

– Говоришь, что спас меня, Змей Горыныч? Из родимой сторонки выкрал. Как же мне жить теперь на чужбине?! – Знай, Забавушка, ни в чём ты себе отказа у меня в гостях знать не будешь. Тут тебе и ткани шёлковые, и каменья самоцветные. Скатерть-самобранка всё, что только твоя душенька твоя не пожелает тебе накроет. Живи, радуйся, что тебе ещё для счастья надобно? – Что же ты взамен желаешь? – спрашиваю я так Змея Горыныча, а у самой сердечко обмирает. Ведомо мне, что только одного всем молодцам от девицы красной надобно… – А взамен ничего не прошу, – молвит так Змей Горыныч и прочь идёт. – Только сердце твоё горячее. Если ты мне сама его отдать пожелаешь! – Ну уж нет, Змей! Не видать тебе моего сердца во веки веков. Исстрадалось оно всё, иссохло от горя и обид мужских. Никому я его не отдам, и не мечтай даже… – Воля твоя, Забавушка, принуждать тебя я не смею. Всё, что хочешь делай в моём замке-дворце, ходи, куда пожелаешь, да только знай – за ворота тебе путь строго-настрого заказан. – Так значит, я твоя пленница?! – вскрикиваю я в сердцах. – Так зачем ты лжёшь, Змей, что гостья я? – Гостья ты, Забавушка, да только выйдешь за порог моей крепости, хоть шаг один сделаешь, и не смогу я тебя защитить от беды злой, от людей лихих, останешься ты без моей защиты волшебной. Сказал так и вышел прочь. А у меня всё внутри полыхает. Аж мыслить ни о чём не могу. Только ведомо мне, что в пути уже ратный Добрыня Никитич, идёт он меня из плена выручить и себе в жёны взять. Вспоминаю я его удаль да стать молодецкую, да только образ Змея Прекрасного у меня из головы не идёт… Пленительный и очарованный… Что делать мне, ведать не ведаю, знать не знаю… Выхожу я из светёлки своей, раз гостья я здесь, а не пленница. Иду по коридорам каменным: все стены картинками диковинными увешаны, факелы в канделябрах золотых сверкают, да музыка неземной красоты откуда-то несётся… Захожу я в зал просторный: стоят посреди него гусли волшебные, да струны на них сами собой перебираются, и льётся песня задушевная, что аж сердечко сладко-пресладко замирает. Упала я в подушки парчовые, не могу наслушаться вдосталь музыки расчудесной. Только вдруг слышу шум за окном, подбегаю к нему, глядь наружу: вижу, летит по небу мой Змей Горыныч, солнце крылами заслоняет. Улетел и был таков. Что же он за зверь такой дивный? И не зверь он вовсе, а молодец распрекрасный. Как вспомню лик его белый, так аж на душе жарко становится… Вот я встаю с диванов турецких, иду дальше по дворцу волшебному: комнат в нём видимо-невидимо, одна другой наряднее да богаче. Везде золотом да шёлком всё устелено, неужто одна я совсем здесь? Вот спускаюсь вниз по лестнице мраморной, в подземелья глубокие. Сердечко в груди, как птичка в клетке бьётся: помню я, в народе сказывали, что держит Змей Горыныч в погребах жён своих с детками, которых с родимой сторонушки умыкнул… Вот прохожу в первую светлицу. Только вижу я – сидит в ней девица вся чёрная с ног до головы, только зубки жемчужные скалит. Испугалась я поначалу, да потом молвлю ей: – Кто ты, дева юная? Неужто ты пленница Змея Горыныча? Хохочет она мне в ответ, очами чернющими только сверкает: – Какая же я пленница! Гостья я дорогая у Змея. Жена его любящая. – Разве не забрал тебя Змей из родимого дома? Встаёт она тут, подбоченясь, отродясь я такой чёрной бабы не видывала, подходит к мне, золотыми каменьями на груди вся переливается: – Все мы тут по своей воли живём, спас нас всех Змей от людей лихих, принёс к себе в замок каменный. Живём мы тут как у Христа за пазухой, бед не знаем. – Кто же ещё здесь обитает? А девка мавританская смеётся в ответ: – Много нас тут, дев из разных царств-государств. Живём мы все замужем за Змеем, ни в чём нужды не знаем. Берёт меня за ручку белую, ведёт по коридору в горницу другую: а там целая баня из мрамора белого, плещутся в ней девы юные да красивые, нагие да весёлые. – Это наш хамам турецкий. Живём мы во дворце все как сёстры сводные. – Да как же так? – спрашиваю я. – Наш Змей всех любит-голубит одинаково, никого не обижает. Поровну свои ласки раздаёт. Силы у него мужской да змеиной немерено, на двадцать богатырей хватило бы. С одной женой ему не прожить, слишком много хоти в нём неиссякаемой… Сказала так, и в купальню нырнула, как русалка мавританская. Смотрю я на них, дивлюсь: не ругаются, не дерутся промеж собой, как сёстры да подружки плещутся и играются. Неужто и такое на свете бывает? Только вдруг слышу гром в небе грохочет, видать, Змей из своего набега возвращается. Вот он спускается в подвалы свои тайные, несёт в руках добычу новую. Кто это? Дева юная? Только вижу я, что дряхлая старушка у него в руках: руки с ножками как плети сухие болтаются, глаза мутные ничего не видят, космы седые в разные стороны торчат. Вот Змей молодцем красным оборачивается, кладёт свою добычу на диваны парчовые. Что же делать он с ней будет? Смотрю я на него, очи отвести не могу. А все жёны Горыныча, как одна, выходят из воды и вокруг встают. Жуть как любопытно мне, что же делать Змей будет. Подхожу я к ним и вижу, как склонился королевич прекрасный над старухой бездыханной, губы свои алые к её губам прикладывает, да татарским поцелуем глубоким запечатывает. Долго-долго лобзает, будто воду ключевую из родника пьёт. Да только глядь – вижу ножки стройные, как у девы юной, стан его обнимают. Ручки белые его волосы гладят, стон я слышу, да не старушечий, а будто молодка под ним охает. Кудри золотые по подушкам разметала, глазки сапфировые раскрыла, губками коралловыми улыбается: нет карги старой больше. Снова стала она молодой да прекрасной, как лютик весенний. Вернул ей Змей молодость да девство. – Люблю тебя, – шепчет дева юная, а Змей берёт её за ручки белые, да в покои свои ведёт. Жениться. Стою я за дверями золотыми запертыми, и чую, как сама хочу, чтобы он меня так целовал, так меня обнимал. Своей женой называл…