12

Слышу я стоны сладкие да неистовые, жёны все Горыныча стоят за дверями да ждут, когда каждой черёд придёт. Вот выходит девая юная из спаленки змеиной, гляжу на неё – будто ещё краше она стала и моложе, чем была. Подходит ко мне жена мавританская, шепчет мне на ушко, соблазняет: – Иди к нему, Забавушка, не пожалеешь ни о чём… – как сирена меня зазывает. Ещё одна девица выплывает из спаленки, вся румяная да довольная… Очи сверкают как каменья, а во лбу – звезда горит. Будто молодильных яблочек отведала. Не могу я более сдержаться: всё лоно словно пламенем объято голодным. Пожирает меня хоть изнутри. Ведаю одно: не пойду к Горынычу – сгорю дотла как пить дать… Вот вхожу я к нему в спаленку, ухмыляется молодец прекрасный: – Иди ко мне моя Забавушка, иди ко мне, моя любушка. Утоли мой жар молодецкий. Никто потушить пожар мой не может. Обречён я так всю жизнь до самой смерти гореть. Облегчи ты меня хоть ненадолго… Встаёт так передо мной, да только вижу я, что не один хуй у него, а целых два торчат! Большие, да красные, будто из калёного железа выкованы. Жаром пышут да хотью змеиной, не человечьей… Подходит ко мне Змей Горыныч, берёт мои перси в ручки свои сильные, сжимает их крепко да сладко, лобзает их языком своим раздвоенным, как у полоза… Воли меня лишает. Стою я, вся обмерла, да только между лягвей пожар дикий степной разгорается. Вот кладёт меня на постель шёлковую молодец распрекрасный, раздвигает мои ножки белые, да хуй свой в меня и вставляет… Плачу я от услады великой, а Змей меня ебёт всё сильнее да жарче, за спиной его два крыла чёрных, как ночь, полощут, и забыла я напрочь про заговор от бабки Веданы… Никто окроме князя Владимира свой хер в меня совать не смеет… Кто засунет свой хуёк, обратится в уголёк… Пышет жаром Змей Горыныч, очи пламенем адским полыхают, изо рта пар идёт, вот он семя своё огненное в моё лоно испустить хочет, да только вижу я, как елдак его весь в уголь обратился! Закрываю я лицо ручками белыми, плачу от горя и тоски великой: что же я наделала?! Своего Змея Горыныча погубила, уд ему дотла спалила! Да только вижу я, смеётся мой королевич распрекрасный: – Не плачь моя любушка, не плачь моя Забавушка, утолила ты в кои веки похоть мою жгучую. Я ведь и сам изнутри огненный, мне огонь нипочём. Сказал так, глядь – а у него новый хрен вырос, ещё больше и краше прежнего! Не действует на него злобный заговор. – Дай мне ещё разок полюбить тебя девица, дай полюбить тебя, моя красавица… – говорит так, и в два хуя меня уже ебёт. Жарко мне, аж мочи нет… И томно мне, и сладко, и похотливо, и стыдливо… Только чую я, как сердечко моё бедное-исстрадавшееся в груди у меня пуще прежнего бьётся-трепыхается… Наружу рвётся, хочет Горынычу довериться во веки вечные. Вот она, любовь вечная и истинная! Хочу быть только с ним. Всё лоно моё пылает от его хуёв огненных раскалённых, вот рычит он рыком звериным диким, огонь из горла вырывается. Во второй раз он семя в меня своё раскалённое испустить хочет, да снова елдаки его сгорают дотла от заговора страшного. И вновь херы у Змея Горыныча вырастают, и снова жар его охватывает, в третий раз он меня ебёт, наебаться не может вдосталь… – Люблю тебя, моя Забавушка. Жить без тебя не могу. Будь моей навсегда, моя зазнобушка. – Как же мне любить тебя, Горыныч, коли я с этим проклятьем живу? Хочу жить с тобой как жена с мужем, деток рожать тебе… А как же деток мы заделаем, коли каждый раз твой елдак во мне сгорает? Плачу я так, слезами горькими обливаюсь… Что мне делать, не ведаю… – Утолила ты мою хоть, моя Забавушка. Ложись спать, утро вечера мудренее. Найдём мы средство от заговора твоего. Скажи жёнам моим другим, что налюбился я вдосталь на сегодня, пущай не ждут более… Вот выхожу я из спаленки, подбегает ко мне дева рыжая, такую речь ведёт: – Слышали мы за дверью, как сладко тебя муж наш Горыныч выеб. Слышали про проклятье великое, на тебя наложенное. Знаем мы средство от него одно… – Поведай мне, сестрица моя миленькая, про средство это волшебное! – молю я её умоляю. – Должна ты выйти в полночь за ворота крепостные, пойдёшь вдоль речки гремучей, да на горку высокую. Цветёт там одолень-трава, ярким пламенем горит. Сорви тот цветок – только он заклятье разрушит твоё. Обрадовалась я словам её, побежала к воротам каменным, хочу поскорее траву ту найти да проклятье снять, чтобы детками со Змеем разжиться. Да только забыла я про наказ строгий моего королевича распрекрасного, что нельзя мне за ворота выходить… Иду я по тропинке вдоль речки гремучей, вдоль леса дремучего, вижу, стоит передо мной утёс. Да цветёт на том утёсе пылает одолень-трава. Только глядь – скачет по горе на коне ретивом Добрыня Никитич, чтобы меня поймать, да к князю Владимиру отвезти! Бегу я обратно в замок Горыныча, ног под собой не чуя, колочусь в ворота чугунные да высокие, только заперты они на засовы железные. Слышу я, как мне жёны Горыныча молвят: – Катись подобру-поздорову, блудяшка брыдлая! Иж чего надумала, мужа у нас воровать, ёнда драная! Раньше нас наш Змей ёб во все щели сладко, а теперь только тебя хочет. Не бывать этому! Плачу я, горькими слезами обливаюсь: только нашла своего суженого, и снова его потеряла. – Пустите меня девицы-красавицы, буду я тише воды ниже травы, только скалятся они надо мной насмехаются: – Катись колобком до своего Киева, а к нам больше не суйся, шаболда драная! Заплакала я горючими слезами, а тут и Добрыня Никитич ко мне подъезжает, до с коня ретивого спешивается…