13

– Куда ты бежишь, красна девица? Не ты ли Забава Путятишна? Пришёл я тебя из полона змеиного вызволить да к дядюшке твоему отвезти, князю Владимиру Красно Солнышко. В жёны отдать он тебя обещает. Гляжу я на молодца ратного, да только не радуется сердечко моё. Один только мне Змей Горыныч люб, да спит он сном крепким в своём тереме высоком, не могу я сквозь жёнок его злючих пробиться, не быть мне его женой верной да желанной. – Что ты плачешь, Забавушка? Аль не рада ты богатырю русскому? Я ведаю, что душенька твоя просит-желает, – берёт он меня за стан мой стройный да сажает на своего коня буланого. Мчит меня что есть духу в сторонку родимую, к ненавистному князю похотливому… Против воли моей знает, что душе моей мило… Плачу я, слезами горючими обливаюсь, падают они в траву высокую жемчугом белым. Долго ли коротко ли скачем, притомился конь буланый, молвит мне Добрыня Никитич: – Встанем здесь, под ракитовым кустом, я почивать лягу, а ты сон мой охраняй. А чтобы ты не сбежала, красная девица, привяжу я тебя крепко-накрепко к своей ноге… Сказал так и почивать лёг. Сижу я, горюю, думу думаю: что же мне делать, как жить дальше? К князю ехать – выебет он меня во все мои места заветные девичьи, да отдаст Добрыню Никитичу в жёны. Да только не мил мне никто, кроме моего Змея Горыныча, только по нему моё сердечко томится, кровью горячей обливается… И зачем я Змею любому, коли не смочь мне деток ему родить, проклятье бабки Веданы снять, пока дядюшка меня не выебет… Смотрю я на лицо белое, на грудь могучую, да только ненавистен он мне, хуже хрена горького. Вот беру я меч булатный, заношу над ногой богатырской: отрублю ему ножку, убегу в леса густые, горы высокие, буду там скитаться одна-одинёшенька. Лучше пусть меня звери дикие сожрут, чем достанусь я нелюбимому… Только вдруг я вижу, как тучи небо затмевают, слышу, как ветер в ветвях шумит: то не буря-ураган, то Змей мой любый за мной летит! По жемчужинкам из моих глазок меня высмотрел! Видит он меня, мой ненаглядный, подлетает к богатырю спящему, да только просыпается Добрыня Никитич, хватается за меч свой ратный, да начинает битву не на жизнь, а на смерть. Вот он одну голову у Змея Горыныча отрубает, а тот знай себе пальцем щёлкает, и у него новая враз растёт – ещё краше прежней. Стою я, под кусточком затаясь, да только мне одной ведомо, что сила-то настоящая у Змея не в головах тройных, а в елдаке его двуебучем… Вижу я, притомился Добрыня Никитич, рубит он всё головы с плеча, а они, как грибы после дождичка, враз вырастают. Да только глядь – чьи-то руки меня хватают в охапку, мешок мне холщовый на голову надевают, как курёнку какому, да прочь несут. Вырываюсь я, кричать хочу, да только кляп мне в роток затолкали, да на коня взвалили. Несёт меня конь прочь с поля ратного, где мой Змей ненаглядный с Добрыней смертным боем бьются, снова я в руках чужих да ненасытных оказалась… Что же это за доля моя девичья тоскливая! Плачу я, слезами заливаюсь, и вновь падают они жемчужинками в траву высокую, след для моего любимого прокладывают. Мчит меня и мчит конь ретивый прочь от моего Змея, а куда – я не ведаю… Вот конь встаёт, как вкопанный, слышу я голос знакомый. Знакомый, да ненавистный, Алёши Поповича: – Ну здравствуй, моя любушка, здравствуй моя красавица. Снимает с меня мешок холщовый, вижу я любовь свою первую, меня предавшую. Смотрю на него с ненавистью лютой, а он лишь усмехается: – Что не рада ли ты мне, моя болюшка? Что из плена я тебя поганого вызволил? От Змея Горыныча спас проклятущего? – Брешешь ты всё, пёс дрочёный! Не вызволял ты меня из полона! Умыкнул за спиной у Добрыни Никитича да у Змея Горыныча! Да только смеётся мне в лицо подлый молодец, крутит мне мои ручки белые: – Вот ты как заговорила, значит, Забавушка? Позабыла мои поцелуи жаркие? – Отравленные твои поцелуи, уста твои ядовитые! – браню я Алёшу Поповича, да крепко держит он меня, не вырваться. – Не люб ты мне боле, лучше сдохнуть, чем с тобой оставаться! – Да уж не сдохнешь, стерва драная, – ведёт такую речь Алёша, да вяжет мои ручки верёвкой крепкою. – Отвезу тебя твоему дядюшке, да поведаю ему, что это я тебя спас из полона, а Добрыня Никитич правды не скажет – лежит он мёртвый под кусточком ракитовым. Станешь ты женой моей верною, выебу тебя во все щели твои сладкие, моя зазнобушка, – молвит так, и с поцелуем ко мне лезет, да только плюю я в его харю ненавистную. Только усмехается на это Алёша в ответ, рукавом утирается. – Ну погоди, моя красавушка. Ты у меня не так запоёшь скоренько. Мне бы только пизду твою отворить, от заклятия освободить ведьминского. Будешь ты моей до самой смерти своей. А коли слушать не будешь, хлыст мой – тебе учитель! – молвит так и своей нагайкой меня по спине что есть мочи охаживает. Обжигает плеть его тело моё белое, падаю я в траву высокую, плачу слезами горючими, да только нет дела до беды моей злодею злоебучему. Потешается надо мной, насмехается: – Каждый сверчок знай свой шесток. Бабе дорога – от печи до порога. Ты почто брыкаться удумала, как кобыла ненормальная? Добрый муж жене – голова. Вой не вой, моя Забавушка, а доля одна твоя бабья. Быть тебе женой за мужем. Сажает на коня своего ретивого, да и гонит его вскачь по полям, по лесам, в Киев-град. Да только не мил мне свет Божий боле. Коли нет в нём моего Змея пригожего. Изрубил его на куски Добрыня Никитич, да и сам в бою ратном сгинул…