14

Вот вхожу я в терем высокий, палаты светлые. Сидит на троне князь Владимир, мой дядюшка, очами своими похотливыми на меня зыркает. – Дозволь, князь светлый, слово молвить, – такую речь ведёт Алёша Попович, да на меня страшно так смотрит. Скажу я только правду – и всё, со свету сживёт меня подлый пустобрёх. – Привёз я тебе Забаву Путятишну, племянницу твою любимую. Спас я её в неравном бою со Змеем проклятым Горынычем. Сгубил поганый супостат богатыря нашего русского Добрыню Никитича, один я цел остался, срубил головы чудищу заморскому. Благослови нас на свадебку, князь мой светлый, – кланяется с этими словами в пол дядюшке Алёша хитрожилый. – Что ж, сдержу я слово своё княжеское, – посмеивается Владимир, мой дядюшка, в ус себе. – Велю собирать свадебку да пир горой. Пусть пока невестушка наша в баньку отправляется, к первой брачной ночи готовится. Берут меня служанки под белы рученьки, ведут меня к бабке проклятой, кладут на палати дубовые, раздвигают мои ножки лилейные. Подходит карга старая Ведана, смотрит в мои врата девичьи, беззубым ртом шамкает: – Вижу я, Забавушка, нарушила ты запрет княжеской, ебалась с другим молодцем. Да только ведаю я, что не жить после такого ни одному рабу Божьему. Только князю светлому дозволено первым ворота твои отпереть ключиком заветным. – А что это за ключик такой, бабушка? – спрашиваю я её так ласково, а у самой сердечко от страха замирает. Авось откроет мне тайну ведьма подлая? – Секрет в любови великий, моя девонька, – хохочет Ведана старая. – Лишь она все замки открывает, все преграды ломает. Шибко тебя любит твой дядюшка Владимир, вот ему твоя дверца и откроется. Значит, вот оно как… Не смог меня ни Алёша подлый выебать, потому что не было в сердечке его любви истинной… Только Змеюшка мой по-настоящему любит, только ему открылись уста мои нижние сладкие… – А что же дальше, коли ворота мои отворены, бабушка? – спрашиваю я. – Как же снять тот заговор великий, что ты наложила? Ведь не жить на свете добру молодцу, кто войдёт в мою избу девичью… Сразу ебак ему весь напрочь выжжет… Неужто ты, моя бабуленька-красатуленька, никакого средства не ведаешь? Неужто погубишь моего дядюшку милого? – молвлю я, а сама слёзками вся обливаюсь, будто дядюшку мне жаль до смерти… – Скажи, моя бабушка любезная, что не погубишь ты моего князя миленького! – Да не реви ты, девка дурная! Не будь я бабкой Веданой, великой колдуньей, коли бы я его таким зельем не снадобила! – Ах, моя бабушка умненькая! – обнимаю я бабку костлявую, притворяюсь лисонькой ласковой. – Какая же ты мудрая и добрая! Успокой ты мою душеньку, расскажи про средство надёжное… – Есть у меня одолень-цветок, дам я его князю Владимиру. Как отворятся твои ворота девичьи, так засунет он в них траву заветную. И исчезнет заговор мой крепкий… – Можно мне хоть глазком на тот одолень цветочек глянуть? – обнимаю я, ластюсь к яге корявой. – Говаривают люди, что красоты он неписаной… Хоть разочек посмотреть на чудо такое… Не забуду я твоей доброты, моя бабушка, стану в тереме высоком жить, будешь ты у меня в светёлочке на перинках высоких спать, чай сладкий с печатными пряниками кушать, – заговариваю я так ведьму, обольщая, вижу, как тает её сердце злобное. – Хорошо, покажу тебе я свою одолень-траву, но только один разочек, на один глазочек. Чтобы знала ты, что ничего с твоим полюбовником не случится, с князем твоим разлюбезным. Ведёт меня ведьма старая в свою избу трухлявую да покосившуюся, достаёт цветочек заветный, в тряпицу обёрнутый. Сияет ярким пламенем он, горит, как лучина жаркая. Любуюсь я на него, насмотреться не могу. Так вот оно какое, спасенье моё… Да только глядь – ползёт по полу змейка юркая, подползает к ведьме старой, да вокруг ноги её обвивается! Визжит, кричит Ведана, стряхнуть змею хочет, да крепко та её сжимает, зуб свой острый ядовитый кажет. – Дозволь помочь тебе бабушка, – наклоняюсь я к змейке юркой, на спасение мне посланной, да послушно она ко мне на ручки идёт, как котёнок ласковый. Иду я на двор, выпускаю змейку в траву высокую, да шепчу ей слова тихие: – Коли увидишь ты моего суженого, своего брата двоюродного, Змея Горыныча, скажи ему, что сердечко истомилось-иссохлось по нему, ибо он один мне люб и желанен. Ни жить, ни пить, ни есть мне без него… Сморит на меня змейка глазками своими изумрудными, будто всё разумеет, только хвостиком махнула, и была такова! Отдаю я бабке тряпицу с цветочком заветным, благодарит меня бабка старая: – Спасибо моя доченька, спасла бабушку от смерти лютой, от зубов змеиных! – На здоровье, бабушка Ведана, Бог велел помогать ближнему! Молвлю так, а сама за пазухой цветочек заветный прячу… Вот намыли меня напарили в баньке жаркой, одевают меня в сорочки царские шёлковые, надевают сарафан красный парчовый золотом да каменьями расшитый, а на голову – кокошник с жемчугами и самоцветами. Ведут меня под белы рученьки в покои дядюшки, да прямиков в его спаленку. Будет он меня ебать, сливки с молочка снимать. Укладывают меня на постельку высокую, перину пуховую, раздвигают ножки лилейный, да оставляют одну, ждать дядюшку похотливого да ненасытного. За стеной – пир горой идёт, а князь Игорь входит в мою спаленку, зажигает свечу яркую. Такую речь ведёт: – Иссохлись по тебе мои чресла, моя Забавушка, чуть с ума весь не изошёлся, только о тебе и думал днями и ночами. Раздвинь свои ножки, моя любушка, отвори твои уста нижние, выебу всласть тебя, моя красавица. Век помнить будешь своего дядюшку, мужа первого. Снимает свой кушак парчовый, достаёт тряпицу заветную, разворачивает её: лежит в ней цветочек, да не тот, подменный. Наклоняется над ивушкой дуб могучий да кряжистый, достаёт свой елдак твёрдый да большой, тычет им в мои ворота затворённые, да шепчет заговор волшебный: – Здесь стою, Владимир, под подол смотрю. В поле дальнем мак красный расцветает, а похоть женская себя разжигает. Как тепло холодному, как еда голодному, как тёлке бык, так и зазнобушке моей я желанным буду. Да хоть пущай такая будет, чтобы тело аж млело, от страсти горело, никто не сможет похоть сломить-погасить…