8

Хлещут меня ветки тяжёлые по лицу белому. Цепляют мои ножки корни корявые, смотрю я по сторонам – своего Алёшеньку высматриваю. Нет его нигде, соколика моего ясного. Подхожу к дереву яблоневому, срываю яблочко медовое, надкусываю его, да не сок сочится из него сладкий, а кровь алая, да горькая… Испугалась я, бросила его оземь, чую – дурной знак это… Где же мой суженый? Где моя боля? Неужто обманул он меня? Неужто решил надо мной посмеяться? Глядь, а тут и Алёшенька мой под кусточком стоит на коне своём ретивом. Приехал за мной, мой любушка, прискакал за мной, мой соколик ясный. Спрыгивает он с коня своего, наклоняется к земле низко-низко, да ловит мышку полевую серую. Срывает с меня фату мою белую. Накрывает мышку ею, приговаривая: – Обернись мышка девицей, обернись, норушка, красавицей. Да ступай в мир, да на честной пир. Притворись Забавой Путятишной, заморочь голову королям заморским. Ничего за столом не ешь, не пей, рта не раскрывай. Только молвил он так, как стала мышка расти да пухнуть, превратилась в девицу статную да высокую. Вылезла вся шёрстка её серая, стала она голая да лысая, как коленка, глядь, а у неё и груди растут, наливаются соком, как два яблочка спелых. Коса до пола змеится, глазки – как два сапфира сверкают на личике белом. Губки как малинки, зубки – словно жемчуг крупный. Смотрю я на неё, дивлюсь, глаз отвести не могу от красоты такой писаной, да только тут и разумею, что это я и есть! Словно в зеркало сама на себя любуюсь. Стоит мышка-девица, уст не открывает, в свете лунном всё тело её блестит и переливается. – Снимай свою одежду, моя любушка, снимай свои рубахи шёлком шитые, Забавушка, – поторапливает меня мой Алёшенька. – Пусть мышка заговорённая в них наряжается, да в терем к князю идёт, будто ты это, а мы с тобой на коня моего ретивого вспрыгнем и вмиг умчим за тридевять земель! Слушаю я своего ненаглядного Алёшеньку, боязно мне и стыдно, да только делать нечего: либо бежать мне с ним за тридевять земель, либо отдаваться князю Владимиру похотливому, до молодых дев охочему. Скидываю я с себя свой сарафан золотом шитый, скидываю рубахи кружева фламандского, стою под яблонькой в чём мать родила, ручками срамные места прикрываю. Девица-мышка надевает на себя мою одежду богатую, даёт ей Алёша приказ в терем идти, повинуется она его слову грозному, уходит в покои царские, ни слова не произнеся. Остаёмся мы с ним одни во садочке тёмном да густом. Поспешать нам надобно скорее. Да только вижу я, раззадорился мой молодец ретивый, на мою наготу девичью глядючи. Смотрит на меня взглядом огненным. Шепчу я ему на ушко: – Алёшенька, мой родненький, бежать нам прочь скорее надобно, пока обман наш князь не раскрыл. Дай мне хоть рогожею какой укрыться от глаз нескромных… Да только не слышит будто он меня. Взор в меня свой вперил, обжигает, руками своими ко мне тянется, груди мои белые тискает. Дрожит сам весь, как осиновый лист на ветру, да вижу я, как портки его вздымаются да бугрятся на самом срамном мужском месте. – Полюби меня, Забавушка, полюби меня, моя красавица, перед дорогой дальнею. Не смогу сдержать хоти я своей могучей, не расцеловав тебя в уста сахарные, не натешившись телом твоим белым да мягким, – хватает меня крепко-накрепко своими руками жаркими, прижимает к груди своей богатырской, не даёт мне уйти-вырваться. – Всего ничего, моя любушка, всего один миг, моя зазнобушка, облегчи хоть мою великую, потри ручками белыми мой уд молодецкий. Поцелуй губками сахарными елдак мой стоячий. Только разочек один-единственный. Смотрит он так на меня, умоляет. Понимаю я, что не пустит он меня, пока не облегчу его жара телесного. Молодецкого да ненасытного. Встаю я пред ним на коленки свои белые, да берёт он свой уд богатырский, да и в рот мне суёт. Большой он да твёрдый, только деваться мне некуда: попала я в беду новую. Хотела сохранить свою честь девичью ради любимого, да сам он силком её отнять у меня захотел. – Соси жарче, моя горлица, – приговаривает так Алёша Попович, да елдаком мне своим в рот всё тычет да тычет глубже и глубже… Да когда же он насытится?! Скоро обман наш раскроется, дружина в сад меня пойдёт кликать, а коли увидят они, что я сделала, то не жить мне на белом свете боле… Да только ненасытен Алёша Попович. Не утоляется жажда его горькая. Валит он меня на спину в траву высокую, да ложится сам промеж моих ножек белых… Закрываю очи я свои: пропала, девка, на веки вечные. Ни за грош, ни за бусы самоцветные, ни за любовь вечную, ни за венец брачный. Сейчас он меня девства лишит, прямо в саду княжеском, не простит мне этого дядюшка князь Владимир. Отомстит мне с лихвой. Попортит меня Алёша, сломает ворота мои заповедные, пойти мне только и утопиться у Пучай-реке после этого… Нет на свете любви великой, попалась в сети рыбка серебряная, а рыбак ненасытен, вот он хуй свой пунцовый достаёт, да мне промеж ляжек им тычет. Капают слёзы у меня из глаз, не могу я молодца побороть, да вижу я, будто не может он попасть в мою дверцу заветную. Тычет, тычет, а всё мимо у него выходит… Вспоминаю я про заговор ведьмы Веданы, наложила она заклятье на мою дырку сладкую. Никто отворить ту калитку не смеет, окромя князя-Владимира… Злится да ярится Алёша Попович, смотри на меня взором огненным, речь такую ведёт: – Коли сама не хочешь в терем молодца впускать, войду я в него сам, не спрошусь, ворота поломаю, – достаёт меч свой булатный, вижу я, что прорубить во мне он сам дыру собрался. Вот и смерть моя страшная пришла. Не думала, не гадала я, что только одно от меня моему соколику было надобно… Не желал он меня никуда увозить, а желал только под яблоней выебать, да пожар в своих чреслах потушить… Разжимаю я свой кулачок, в котором зуб змеиный от Рогнеды храню, падает он в землю-матушку, да катится он по траве высокой, не осилить мне богатыря мощного да неуёмного…