9

Потеряла я оберег волшебный своей тётушки. Что делать мне теперь, ведать не ведаю. Меч булатный занёс надо мной Алёша Попович. Не молодцем, а зверем лютым обернулся… Плачу я, рыдаю, лицо закрыла ручками белыми: нигде нет мне счастья девичьего да любви чистой и истинной… – Ах ты девка грязная, паскудная, – рычит рыком звериным Алёша Попович, хоть в нём огнём бесовским пылает. – Не хочешь по-хорошему молодца уважить, будет всё по-моему, по-плохому! Вот он острый свой клинок меж ножек белых мне вонзает, телом могучим на меня наваливается, да кровью моей упивается. Чую я, пришла смерь моя страшная, лучше бы я за Пепина Короткого шла, да дядюшку своего ублажала ночами… Вдруг, откуда ни возьмись, накатывает ветер-ураган на сад княжеский. Вырывает деревья столетние с корнями кряжистыми. Тучи на небо нагоняет, свет луны закрывает, темно стало, хоть глаз выколи. Да только слышу я – то не ветер в листве шумит, то не гром в небе грохочет, то летит Змей Горыныч по небу, крылами весь свет Божий укрывает… Замерло сердечко моё в груди. Одна смерь страшнее другой мне мерещится. Слышала я бабки сказывали, что Змей Горыныч с девками делает… Вот Алёша Попович на ножки свои ретивые вскочил, готовится бой принять с заморской нечистью. Меч свой кровавый наизготове держит. Да только глядь: а он портки натягивает, меч в ножны прячет, да со всех ног текает в терем княжеский. А меня одну оставил нагую да всю в крови в высокой траве лежать. Не могу пошевелить ни рукой, ни ногой. Не добежать мне до терема высокого, не укрыться мне в деревах садовых. А Змей Горыныч летит высоко, всё высматривает добычу свою, кругами всё ниже и ниже к земле опускается. Смотрю я на него, глаз отвести не могу: большой он да страшный, весь в чешуе серебряной сверкает, аж очи слепит. Притаилась я, как тихая горлица в траве, да только увидел меня уже Змей Горыныч, как ястреб хищный меня своими когтями хватает, да с собой в небо грозное да чёрное уносит… Нет мочи у меня ему сопротивляться да противиться: значит было мне то на роду написано… Меркнет свет в очах моих светлых, будто проваливаюсь я в сон глубокий, да только слышу я шорох крылов мощных, да только вижу я, как под нами Пучай-река серебрится зиейкой тоненькой… Вот я очи свои разлепляю, по сторонам смотрю: не ведаю, как я здесь очутилась, будто память у меня отшибло напрочь. Лежу я на перинах мягких да пуховых, тело ломит всё да жжёт огнём болючим. Видится мне, будто в светёлке я большой да просторной, да только не деревянной, а из камня слаженной. Везде парчовые да шёлковые покрывала лежат, серебряный кувшин стоит на столе с блюдом золотым драгоценными каменьями усыпанном. Осматриваю я себя: надет на мне наряд странный. Будто бы и платье с шальварами, да всё прозрачное. Все мои прелести девичьи напоказ, ничего не скрывают от взглядов любопытных. Вот сажусь я в кровати, по сторонам оглядываюсь: ни дверей, ни ворот, только окна во все стены витражные разноцветные. Подхожу я к окну одному, выглядываю на улицу, да только нет здесь улиц никаких. Только сплошь облака да вершины горные. Стоит эта крепость каменная на самой горе высокой, не пробраться в неё не забраться, да и не выйти мне из неё никак… Будто в клетке я здесь замурована. Вспоминаю я про то, как тащил меня страшный Змей Горыныч в своё царство. Так вот значит, где он живёт-обитает. Видать, это и есть его дворец секретный, в горах Сорочинских скрытый ото всех. Вот куда он добычу свою приносит. Много, слышала я, он девок сгубил, в своё логово перетаскал. Не уйти мне от него, не скрыться… Ожидает меня доля горькая. Только вижу я, лежит скатерть парчовая на столе, расстилаю я её, чтобы узором затейливым полюбоваться, а ней яства разные появляются! Тут тебе и смоква заморская, и вина сладкие виноградные, а халва-пахлава турчанинские. Не могу я удержаться, так и тянется ручка сама к плоду спелому: беру я его да надкусываю зубками жемчужными, сок из неё сладкий да спелый каплет, ем, остановиться не могу, словно ничего в жизни слаще да вкуснее не едала. Только чуя я, как силы во мне прибавляются, вижу, груди мои наливаются, как персики румяные. Кожа вся розовеет, щёчки алеют, а меж ляжек моих огонь полыхает. Вспоминаю я, как Алёша Попович мечом меня ранил, да только глядь: нет и следа, словно ничего и не было. Вижу я зеркальце лежит тут же золотое, беру я его в ручки белые, любуюсь в своё отражение: смотрю, будто стала я краше и милее. Брови чёрные соболиные, коса густая русая ниже пояса, груди высокие да манящие, а живот мягкий да лилейный, так и зовёт прилечь на нём да груди лобызать шёлковые… Засмотрелась я на своё отражение, только вижу я, будто и не я это вовсе, а комната какая-то мне чудится, и тут я понимаю, что это зал парадный в доме дядюшки моего князя Владимира… Заговорённое это зеркало, волшебное! Кажет оно то, что в доме моём родимом происходит! Вот ведёт свой совет мой дядюшка, и дружина вся стоит перед ним, голову склонила. Глядь, тут и мышка-девица обманная, да только нет на ней моих одеж нарядных боле. Стоит она нагая пред богатырями, а сзади у неё хвостик тонкий мышиный торчит… – Кто осмелился обхитрить меня, надо мной посмеяться?! – сверкает грозно очами мой дядюшка, да только молчат все, слово молвить боятся. – Кто порчу навёл на мою племянницу любимую?! Отвечай, ведьма, оборотень! – наставляет он остриё меча своего на мышку бедную, да молчит она, указ помнит. Ни слова ей молвить нельзя. – Коли молчать будешь, снесу тебе голову, ведьма грязная, – замахивается он в сердцах на деву заговорённую, а она юрк – и мышкой враз оборачивается, да в норку шмыг – понимай, как звали, только хвостик свой крысиный в руках Владимира и оставляет. Разумею я, что, видать, всю ночь князь с мышкой забавлялся да ебался, признал он в ней красну девицу, а сейчас перед всеми людьми своими опозорился да опростоволосился… Не простит он такой обиды лютой никому…