Глава 7

Демид

До перерыва еще полчаса, и планов до хрена, но я вылетаю из кабинета, как пробка из бутылки.

Вознесенская настолько меня вымораживает, что не могу полностью скрыть эмоции, и они пробиваются наружу, пугая окружающих. Одна сотрудница в сторону шарахнулась, другая, парень-менеджер тоже присел, а я иду, как ледокол и только бешенным взглядом по сторонам стреляю.

Не знаю, что сейчас сделаю с ней. Задушу, наверное. Потом отвезу в лес, закопаю под елкой и отправлюсь в загул. Или запой. Как пойдет.

Рыжая не сразу замечает мое появление. Продолжает ходить вдоль машины, не поднимая взгляда от асфальта, руками разводит и что-то шепчет, беседуя с невидимым собеседником. Видок у неё несчастный, растерянный. Я бы даже сказал, потерянный.

На ней короткое летнее платье, белое в цветочек, балетки блестящие. Рыжая косичка при каждом шаге мотается из стороны в сторону.

Вроде даже приятная девочка.

Вроде…

Свежая, солнечная. Нежная. Мужики таких сразу в толпы выхватывают и провожают взглядами.

Тут эта приятная девочка поднимает взгляд и смотрит на меня с таким выражением, будто я самый злостный абъюзер на земле и силой ее сюда притащил, угрожая физической расправой в случае неповиновения.

Я тут же забываю, о чем думал мгновенье назад, и снова завожусь.

Коза рыжая.

Хочется встряхнуть ее за плечи и заорать «Какого лешего ты творишь?!», но вместо этого щелкаю брелоком и открываю заднюю дверь:

— Прошу!

Лерка нервно теребит свою косу и оглядывается, будто думает, а не сбежать ли. Я даже хочу, чтобы она сейчас развернулась и дала деру, подальше с глаз моих. Потому что опасно. Потому что еще немного и у меня упадет забрало, и тогда мало ей не покажется.

Не сбегает. Принимает очередное неверное решение, кивает сама себе и смело шагает к машине.

Ну что ж… Сама напросилась.

Молча сажусь за руль и выезжаю с парковки. Лерка сиди позади меня, тоже молчит, и я чувствую ее взгляд у себя на затылке. Нервничает. Настолько, что от напряжения воздух почти искрит. Хватается за ручку, когда под красный пролетаю на светофор, испуганно ойкает на лежачем полицейском. Я слышу ее частое надрывное дыхание, но продолжаю гнать. Все так же молча, увозя ее все дальше от оживленных улиц в сторону промзоны.

Наконец, она не выдерживает:

— Куда мы едем? — в голосе явно звенят ноты истерики.

— Туда.

Еще две минуты тишины, потом заново:

— Демид, куда ты меня везешь?

Оставляю вопрос без ответа. Раньше об этом надо было думать, до того, как запрыгивала в машину к взрослому мужику. Мы ведь практически не знакомы: несколько встреч, одна дурнее другой, взаимные уколы и оскорбления. Все. Может, я реально маньяк, который молоденьких девушек отвозит в потайной бункер, морит их голодом, истязает и посуху имеет во все дыры? Что тогда?

Я не понимаю, почему меня это так бесит, и от этого бешусь еще сильнее.

Мартышка пустоголовая! Никакого инстинкта самосохранения! Неужели ей мама не говорила, о том, что нельзя так себя вести? Нельзя доверять незнакомым людям?

Нельзя быть такой… такой… Не знаю какой, но нельзя. Рано или поздно это закончится плохо.

— Все, приехали! — бью по тормозам, останавливаясь возле пыльного заброшенного склада. Слева кирпичная стена, исписанная неприличными словами, справа — металлический забор и поросль кустарника. Идеальное место.

Лера испуганно замирает, и таращится в окно, пытаясь понять, куда я ее привез.

Ну, же! Начинай орать, и требовать, чтобы я тебя отправил обратно!

Она нервно сглатывает:

— Поче… — голос срывается. Она откашливается прежде, чем продолжить, — почему именно здесь?

— Тихо, людей нет. Никто не помешает. Что-то не устраивает? Можем отправиться на центральную площадь. Стекла затонированы, может нас и не рассмотрят. А может и рассмотрят. Хер знает.

— Не надо, — все так же сипло, — здесь останемся.

Зараза.

— Без проблем, — достаю из бардачка презервативы и перекидываю их на заднее сиденье. В зеркало заднего вида наблюдаю за тем, как Вознесенская отползает от пачки в сторону, будто это ядовитая змея. Потом выхожу из машины, завязываю галстук, снимаю пиджак и оставляю их на переднем сиденье. Распахиваю заднюю дверь.

Из сумрака салона на меня таращатся перепуганные Леркины глаза.

— Двигайся!

С первого раза до нее не доходит.

— Двигайся, я говорю.

Она поспешно отскакивает к дальней стенке. Я ныряю внутрь, захлопываю за собой дверь.

В салоне такая тишина, что слышно муху, долбящуюся снаружи. Жарко. Внутри, под кожей. Потому что смотрю на эти румяные щеки, на вырез платья, в котором виден верх упругой груди, на острые загорелые коленки и понимаю, что действительно хочу. С самого первого момента, когда увидел, как она танцует в клубе с каким-то ушлепком.

— Раздевайся, — приказываю, попутно расстегивая запонки на рубашке.

Лерка не двигается. Смотрит, не отрываясь, на мои руки и вроде не дышит.

— Время, Лера! Я не могу здесь с тобой полдня торчать. Платье долой.

Дергается.

— Ладно, платье можешь оставить. Вот это на хер, — не знаю зачем, стаскиваю с волос резинку. Непослушные кудри тут же выползают из косы и рассыпаются по плечам.

Ведьма рыжая.

— Трусы снимай!

Она икает и отчаянно трясет головой.

— Что не так? Я готов, — хватаю ее за руку и кладу себе на пах. У меня давно стоит.

Наверное, еще с той ночи, когда она обдолбанная спала рядом.

Лера дергается, пытаясь отодвинуться, но я не позволяю:

— В чем дело? Ты же хотела.

Стоит мне разжать хватку, как она шарахается в противоположную часть салона, вжимается в спинку, оголтело глядя на свою ладонь.

— Это называется член, девочка. Не такая уж ты наивная, что этого не знать.

При слове «член» она судорожно хрюкает и зажимает себе рот рукой.

— Да-да, — с улыбкой наблюдаю за ее мучениями, — сейчас задерешь свою юбчонку, снимешь трусы, и я введу его в тебя. Разве не этого ты добивалась?

Ее колотит.

— Ну что, продолжаем? Или по домам? Давай живее, мне некогда.

— Продолжаем, — чуть не плача.

Зараза непробиваемая.

— Как скажешь, — хватаю ее под коленки и рывком притягиваю к себе, опрокидывая на сиденье. Юбка трется по обивке и задирается кверху, открывая белые спортивные трусы. Я люблю черное кружево, но при виде этой скромной невинности, кровь вскипает с такой силой, будто словил внутривенную инъекцию виагры.

На какой-то миг даже срываюсь — хватаю за рыжую гриву и к себе, так что впечатывается в грудь и охает. От аромата ее духов по-прежнему штормит. Конфетно-цветочное нечто бьет прямо в цель, заставляя рычать.

Я целую ее. Без нежности, тонких подводок и предупреждений. Просто впиваюсь в мягкие губы будто хочу выпить всю ее, до самого дна. Она сладкая. Хмельная.

Беспомощная. Убийственное сочетание.

Мычит что-то, когда рывком стягиваю с плеч тонкие бретельки. Под платьем нет белья, мне ничто не мешает к ней прикасаться. Перехватываю руку, которой она пытается прикрыться и завожу за спину, отчего прогибается навстречу. Жмурится изо всех сил и замирает.

Я рассматриваю ее. Нагло, не скрываясь. Грудь небольшая высокая, идеальной формы, со светлыми острыми сосками. Хочется провести языком, сдавить зубами, втянуть в рот. Собственные желания бьют наотмашь, крышу просто срывает. Еще немного и я сделаю именно то, о чем она просила. Прямо здесь, сейчас. В машине и по-быстрому, потому что надолго точно не хватит. Тронь и кончу. Бля, как пацан в период, когда вид титьки до сердечного приступа доводил.

Стоп, Барханов. Стоп!!!Ну ладно она — дурища, а ты-то куда? Жеребец херов.

Сердце бухает в груди с такой силой, что ломит за ребрами. У самого руки гудят, словно под напряжением. Нервы как оголенные провода.

Выдыхай, мать твою! Живо!

Смотрю на ее бледную физиономию, на плотно смеженные веки с дрожащими ресницами. Ждет, когда снова буду прикасаться. А мне на хрен это не надо, хотя хрен-то как раз торчит колом.

Дурочка. Какая же все-таки дурочка. Не понимает, что первый раз не должен быть таким. Сама потом жалеть будет.

Пользуясь тем, что она съежилась, готовая к экзекуции, рассматриваю ее.

Кожа такая светлая, как бывает только у рыжих. Нежная, будто светится изнутри.

Редкая россыпь золотистых веснушек по щекам. Приоткрытые губы…

Испытание не для слабаков.

— Почему ты остановился? — выдыхает, так и не открыв глаза.

Я склоняюсь к ней ближе, веду губами по теплой щеке и прикусываю мочку уха, с удовольствием ловлю языком колючие мурашки, волной бегущие по шее. Снова отстраняюсь.

— Демид? — ее трясет.

Мне удается взять своих демонов под контроль, посадить на цепь, загнать в клетку с железными прутьями. Иначе никак.

— Проваливай.

— Что? — распахивает глазищи свои темные.

Я вижу в них свое отражение и яркие блики.

— Я, сказал, проваливай, — отпускаю ее руки. Лерка удивленно моргает, поправляет сползшие бретельки, прикрывая грудь, и отодвигается от меня. — У меня нет привычки по машинам не пойми с кем зажиматься.

— Что же это тогда было? — сердито указывает на свое задранное платье.

Загорелое бедро бросается в глаза, но я равнодушно жму плечами:

— Демонстрация силы… Для особо одаренных.

Вознесенская заводится моментально.

— Демонстрация силы?! Мерзавец!

— Нужно продолжение? — перехватываю тонкое запястье, уворачиваясь от внезапной пощечины, — без проблем. Но не здесь и не так.

Хочешь? Получишь. Но на моих условиях.

— Ты сам предложил это место, — сочные, алеющие от моих поцелуев губы, обиженно подрагивают, — сам предложил по-быстрому!

— Лера, сарказм вообще не твой конек, да? Я специально вывез тебе такие условия, чтобы ты сбежала. Осознала, что херней страдаешь, и сдала назад. Но ты, видать, так не поняла.

Она отворачивается, тянет ниже подол, пытаясь прикрыть коленки, а потом просто сидит и рассматривает свои подрагивающие пальцы.

Что рыжая, стыдно?

Сты-ы-ыдно. Пробрало, наконец.

Она бордовая как помидор и такая несчастная, что даже хочется пожалеть. Но перебьется.

— Я тебе не нравлюсь? — наконец, выдает, жалобно шмыгая носом.

— Мне не нравится твоя дурь. Слишком высокая концентрация на квадратный сантиметр, — протягиваю ей салфетку.

Она смотрит на нее грустно, потом забирает, протирает слезы и сморкается.

Громко, протяжно. Как слон. Вообще не принцесса.

Я отворачиваюсь к окну, опираюсь локтем на дверь и закусываю костяшки на кулаке чтобы не засмеяться.

Ситуация настолько дурацкая, что уже не получается на нее злиться.

Ёжик, такой Ёжик.

Мы продолжаем сидеть в машине, молча глядя в разные стороны. Я слышу ее дыхание, сначала рваное измученное, но постепенно становящееся все тише и ровнее.

— Успокоилась? — оборачиваюсь к ней.

Она расстроенно кивает и ведет пальцем по стеклу, повторяя причудливый след, оставшийся после дождя.

— Расскажешь, что это было?

Лера тяжело вздыхает:

— Я не знаю.

— Это не ответ.

Еще более тяжелый вздох:

— С девочками общалась. Они все с парнями…

— И что?

— А я нет.

Мне не понять логики этих девочек.

— Что мешает? Ты красивая. Сама знаешь это. Внимание она тебя всегда обращают.

Лера недовольно морщится и мотает головой, так что рыжие кудри прыгают по плечам.

— Не нравится мне никто. Я не хочу с кем-то, лишь бы было. Это все не то.

— И поэтому написала мне?

Она замирает. Смотрит, изумленно хлопая глазами, понимая, что сама себя загнала в ловушку.

— Я… — тянет, пытаясь подобрать слова.

Кручу ладонью, подталкивая к продолжению. Спустя еще минуту мучений Вознесенская устало отмахивается:

— Не могу ответить на твой вопрос.

— Стыдно?

— Подбросишь? Или мне прямо здесь выходить?

Подброшу. Куда я денусь.

Досадливо крякнув, выхожу из машины, и перебираюсь вперед. Меня все еще штормит. В брюках тесно, в голове хер пойми что. После такой встряски в пору коньяк из горла хлестать.

— Ты забыл, — в просвет между сиденьями просовывает так и не раскрытую пачку презервативов. Член с штанах негодующе дергается, протестуя против такого расклада.

Все, воспитательный процесс закончился. Успокаиваемся.

— Себе оставь. Пригодится.

— Обойдусь, — перекидывает ее ко мне.

— Куда тебя везти?

— К остановке. Хочу просто покататься… на трамвае. Подумать.

Невольно оглядываюсь, ожидая очередного подвоха, но натыкаюсь на совершенно серьезный взгляд.

— Как знаешь. Трамвай, значит трамвай.