Глава 8

Демид

Ближе к вечеру, когда из офиса все расходятся, я сижу у окна и смотрю на вечерний город. На снующие по проспекту машины, на темное небо в багряных разводах, на пешеходов, спешащих по своим делам.

Мне тоже надо идти. Домой. Там новый диван, шторы. Эля.

Надо, но мне не хочется. Ни того, ни другого, ни третьего. Поэтому собираюсь и еду в городскую квартиру.

Там тихо, пусто, хорошо. Наливаю себе стакан виски, кидаю туда пару кубиков льда и иду к телевизору. Перещелкиваю каналы, пытаясь найти что-то интересное, но внимание растекается, и мысли снова возвращаются к рыжей.

Она у меня на подкорке. Влезла, как носорог наследила, натоптала, нагадила, а я вместо того, чтобы прогнать и забыть, снова думаю о ней. Какая-то странная потребность, не имеющая под собой никакой логической основы. Блажь. Прихоть ненормального.

Кажется, я до сих пор ощущаю ее прикосновение к паху. Одного мимолетного воспоминания хватает, чтобы член встал, натягивая домашние брюки. Все-таки надо было ехать домой. Потрахаться с Эльвирой, согнать тестостероновый всплеск и успокоиться.

Нет. Самообман. Не хочу Эльвиру. Не на нее сейчас так стоит, что даже больно.

На Ёжика. Глупого, одновременно пошлого и стеснительного, с длинными трепещущими ресницами и россыпью веснушек по щекам.

Сейчас у меня не получается на нее сердиться. Я устал и, как это ни глупо, соскучился. И по рыжим кудрям, и по глазам наглым, и по репликам, от которых мозг кипит и уши в трубочку сворачиваются. По духам этим беспардонно цветочным.

Вообще по всей Лерке целиком. И мне уже не хочется разбираться, что за херня творится у меня в голове и в остальных местах. Просто беру телефон и отправляю короткое сообщение:

«Приезжай».

Тут же жалею, но уже поздно — письмо доставлено адресату. Лера его читает практически сразу, но ничего не отвечает. Ни через минуту, ни через десять.

Зато пишет Эльвира. Спрашивает, как дела, все ли в порядке, где я.

Я ведь ее даже не предупредил, что поеду на квартиру. Даже не вспомнил, что надо предупредить. И что самое странное, вины не чувствую. Мне просто… все равно.

Пишу ей скупое сообщение: работал, устал, переночую в городе. Откидываю телефон и растекаюсь по спинке дивана, запрокинув голову и потирая лицо руками. Надоело все.

Мысли снова тянутся к Вознесенской.

Эх и придурок ты, Барханов. При-ду-рок!

Какое приезжай? Иди морду свою осунувшуюся умой и спать ложись.

— К черту, — хлопаю себя по коленям и рывком поднимаюсь с дивана.

Чтобы мозги прочистились мне нужен душ, мягкая постель и крепкий сон. Рабочая схема, которая всегда действует безотказно.

Привалившись спиной к стене, я долго мокну под тропическим дождём. Пытаюсь не думать о рыжей выскочке, насильно переключаю себя на другие проблемы, и вроде туман в голове начинает рассасываться. Даже удается настроиться на завтрашний рабочий день, но, когда выхожу из душа и беру в руки телефон, меня снова перетряхивает. Потому что там сообщение от Вознесенской. Еще короче, чем мое собственное. И еще нелепее.

«Ок».

Я зависаю. Перечитываю эти две буквы раз пятьсот. В голове не укладывается, вплоть до того самого момента, когда Лерка мне звонит и спрашивает номер квартиры.

— Пятьдесят семь, — отвечаю на автомате, и в тот же момент домофон начинает пиликать.

Запускаю.

Спустя еще несколько минут снова звонок, на этот раз в дверь. Я зачем-то смотрю в глазок. Наверное, для того чтобы убедиться, что не сбрендил окончательно.

На площадке действительно она. Стоит, обхватив себя руками и затравленно осматривается по сторонам. На ней все то же платье, которое я так безжалостно задирал в машине.

Что же ты творишь, Вознесенская? Что за розовые пони скачут у тебя в голове, вынуждая выкидывать вот такие фортеля? А может и не пони, может там стая вредных демонят, чья цель окончательно меня довести.

Я даже думать об этом не хочу, просто открываю дверь и жестом приглашаю ее зайти.

Лерка замирает на пороге, смотрит на меня широко распахнутыми глазами. В них нет страха, только удивление. Она будто сама не верит, что приехала ко мне.

— Ну что встала? Заходи, раз пришла.

Она кивает и смело шагает вперед. Протискивается мимо меня, задевая плечом, а я снова как дурак вдыхаю ее запах. И давлюсь неправильным ощущением правильности.

Не глядя на меня, рыжая скидывает босоножки и бредет на кухню.

— Я пить хочу.

Голос у нее сиплый, дребезжащий и совсем не такой уверенный, как она думает. Я иду следом за ней, залипнув на том, как короткий подол вьется вокруг подтянуты загорелых ног. Хоть бы переоделась…

Вознесенская берет с полки стакан, наливает в него холодной воды и пьет так, будто месяц провела в пустыне. Руки у нее дрожат, выдавая волнение.

— Зачем ты пришла, Лер? — спрашиваю, подпирая плечом косяк.

Она ставит стакан на стол, растеряно теребит кончик косы и морщит нос:

— Я же говорила…

— Опять ты за свое? — цежу сквозь зубы, чувствуя, как ускоряется кровь в венах. — У тебя что, горит в одном месте? Или тебя не принимают в кружок взрослых девочек, пока не потрахаешься?

Краснеет, но смотрит с вызовом.

— А может, еще какие причины? Ты озвучь, потому что я пока не понимаю твоих мотивов.

— Я пришла. Какие тебе еще нужны мотивы?

Вопросительно поднимаю брови, ожидаю продолжения.

— Ты какой-то неправильный мужик, — выдает она, насупившись, — вы же всегда готовы воспользоваться…

Я готов ее завалить прямо здесь, но не так.

— Ммм, вот ты какого мнения, — понимающе киваю, — что ж, если ищешь, кто бы попользовался, то лучше к дружкам-студентам иди. Так проще будет.

— Да не хочу я проще, — в сердцах хлопает ладонью по столу.

— Тогда в чем дело.

— Я… — она начинает ходить из угла в угол, нервно заламывая руки, дышит словно пробежала сто километров, — просто так получилось…

— Бред.

— Демид!

Я хочу ее дожать. Хочу, чтобы она, наконец, сказала то, что и так очевидно.

— Говори или проваливай.

Несчастный вздох, затравленный взгляд, бегающий по моему лицу:

— Я хотела привлечь свое внимание.

— Молодец. Привлекла. Что дальше?

Привлекла, это мягко сказано. Вскипятила мне мозги по полной.

Она мнется, мычит, а потом, набрав полную грудь воздуха, выпаливает:

— Я испугалась, что ты больше не позвонишь и не приедешь! А мне хотелось увидеть тебя! — тут же жмурится, будто боится, что ударю, и едва различимым шёпотом добавляет. — Очень хотелось…

И что теперь? На хер тебе эта информация, Барханов?

Это же край. Тот самый случай, когда на горизонте появляется малолетняя дурочка, способная своим существованием испохабить все, к чему ты привык.

Я сам ее позвал…

Она смотрит на меня ожидая ответа, а я вместо этого наливаю еще коньяка:

— Если женщина не интересна мужчине, этого уже не исправить.

— Я тебе интересна, — кивает уверенно, — и можешь не отпираться.

Я и не думал. В знак согласия салютую стаканом и прохладно добавляю:

— И если он хочет продолжения, то будет добиваться его сам.

— Ты бы стал меня добиваться?

— Нет, — абсолютно искренне. Это все равно, что добиваться геморроя.

Она растерянно моргает, потом нахохливается, снова напоминая маленького, сердитого Ежа.

— Я так и знала!

— И все равно приехала?

— Приехала! — в темном взгляде неприкрытый вызов.

Ебанутая она все-таки.

— Тебе не хватает изящества в поступках, женской хитрости и гибкости. Ты как медведь.

— Да, я не умею флиртовать, — раздраженно разводит руками, — и когда пытаюсь это сделать, ты злишься!

— Потому что те фокусы, которые ты используешь, срабатывают только на малолетках. Можешь показать их сокурсникам, успех обеспечен.

Под ее пронзительным взглядом внезапно чувствую себя старым пердуном, решившим поучить уму разуму подрастающее поколение.

— Мне не нужны сокурсниками, — произносит упрямо и складывает руки на груди.

Я жму плечами, мол дело твое, меня это не касается.

— И что, по-твоему, мне нужно было сделать, чтобы добиться твоего расположения?

Самый очевидный ответ: не идиотничать. Но его я не озвучиваю, вместо этого лениво предлагаю:

— Заинтриговать. Распалить желание…

— С каким из этих пунктов я не справилась?

С усмешкой качаю головой и снова салютую Лере стаканом. Пять за наглость, Ёжик.

Справилась. На все сто. Интриги теперь хоть отбавляй. Только о ней и думаю днями напролет, а насчет желания… Хорошо, что футболка длинная, иначе мой стояк был бы виден за километр.

Мне никак не удается просчитать ее до конца. Она то маленькая и беззащитная, а то безрассудно смелая и непростительно честная. А еще глупая, потому что не понимает: тигра нельзя бесконечно дергать за усы.

Я пока держусь, мой внутренний стоп-кран скрипит, но справляется. Надолго ли?

Хер знает. Я просто нутром чую, что с ней будут одни проблемы. Не получится просто переспать и забыть. Затянет, потом хер выберешься. Неправильная, не подходит ни по одной позиции. Этим и цепляет. Тем, что выбивается из привычной колеи, заставляет чувствовать что-то новое.

Как наркота. Сначала интересно и в кайф, а потом ломка начинается.

— На твоем месте, я бы книги умные почитал, на тренинги походил, — подкидываю заведомо проигрышные варианты. Ей не поможет ничего. Потому что порода такая.

Наглая и громкая. Железный дровосек в юбке.

— Демид… — выдыхает она и замолкает. Ее взгляд мечется по моему лицу, губы дрожат. — Ты так и будешь полоскать мне мозги, или все-таки поцелуешь?

…Надо записать «ежи не поддаются дрессировке».

Одна обиженная фраза и вся воспитательная работа псу под хвост. Она ни черта не поняла! И не поймет.

— Мама-то ругать не будет?

Мне насрать, что там с ее мамой, просто даю последний шанс отступить.

Соплячка недовольно дует губы и чопорно выдает.

— Она думает, что я у подруги. На всю ночь.

Эти слова пульсируют сначала в висках, потом на кончике пальцев, потом в животе.

На всю ночь… Моя… И я знаю, что хочу с ней сделать, и как…

Вознесенская не замечает демонов в моих глазах, облизывает губы, и сама тянется ко мне. Неуверенно, робко касается пальцами моих скул. Я чувствую, как сворачивается кровь в жилах и тяжёлым комом падает вниз живота, в пах. Член аж ломит от желания оказаться в ней. А она дура не понимает насколько я близок к черте, прижимается ко мне так, что чувствую сквозь платье маленькие твердые, как вишенки соски

…К черту дрессировку. И стоп-кран тоже к черту. И ломку переживу.

Я отпускаю самоконтроль, и рывком притягиваю рыжую к себе. Она испуганно охает и тут же идет на попятный, пытаясь отстраниться. Тонкие руки упираются мне в грудь, но я легко сминаю жалкое сопротивление, лишая ее возможности ускользнуть.

Поздно. Раньше думать надо было. Я честно пытался держаться в рамках, пытался быть джентльменом и вправить ей мозги.

Не захотела? Ее проблемы. Я ей ничего не обещал. Ни любви, ни вечной преданности. Чистая физиология. Если ее устраивает такое отношение, что ж… не вижу смысла биться лбом в каменную стену. Пусть опыт нарабатывает. Хреновый, но зато свой.

Непослушные кудри сминаю в кулаке, вынуждая ее запрокинуть голову и подставить нежную шею. Голубая жилка в яремной впадине бешено пульсирует, попадая в унисон с моим собственным пульсом.

— Глаза открой.

Она покорно открывает. В них плещется паника, смешанная с предвкушением, черный зрачок во всю радужку, дрожащие блики от ламп и чувственная поволока.

— Только не надо меня больше проверять и воспитывать, — выдает через силу, даже сейчас умудряясь раздражать. Мне хочется взять ремень и отходить ее по круглой заднице, чтобы сидеть не могла неделю.

— Никакого воспитания, Ёжик, — большим пальцем обвожу ее губы, оттягиваю нижнюю, дурея от податливой мягкости. — Детский сад закончился.

Лерка…

Маленький, глупый Ёжик, который так отчаянно добивался моего внимания и пытался быть смелым, ровно до того момента, как мои предохранители перегорели. А после — все, нет смелости. Только испуганно распахнутые глаза и дрожь во всем теле.

Наверняка, уже пожалела, что пришла, но поздно. Не отпущу.

Она понимает это по моему взгляду, по тем электрическим разрядам, что пробегают от каждого прикосновения. Нервно хватает воздух ртом, от волнения облизывает губы.

Почему я не могу перестать смотреть на ее губы? Почему они такие? Трепетные, манящие, уверен, что сладкие, как малина. Хочется наброситься на них, смять жадным поцелуем, подчиняя своим желаниям, но я еще помню ее гордое «я вообще-то еще девственница». Девственниц ведь нельзя пугать? Нельзя ставить раком посреди коридора, даже если очень хочется? Я бы поставил, прямо здесь и сейчас. Нагнул, придавливая щекой к стене, и отодрал хорошенько, чтобы кричала, срывая голос, а потом неделю ходить не могла нормально, и при каждом шаге меня вспоминала.

Когда-нибудь я реализую эту фантазию, но не сейчас. Сейчас я гребаный джентльмен, который из последних сил пытается таковым и остаться.

Это сложно, и с каждой секундой выдержка все больше трещит по швам.

Прижимаю ее к своему телу, чувствуя, как гудит, словно натянутая струна. Руками за бедра и ближе к себе. Вдавливаю, позволяя почувствовать каменный стояк. Она вздрагивает, ерзает, пытаясь отодвинуться.

Ты сама этого хотела, девочка, наслаждайся.

Одной рукой снова зарываюсь в огненную гриву, обхватываю затылок и притягиваю к себе, второй сминаю круглую, упругую, но охрененно мягкую задницу.

Все-таки целую.

Тише, Дем, тише! Не сожри ее!

Хотя хочется. Всю, целиком от наглой рыжей макушки, заканчивая пальчиками на ногах.

Она податливая как пластилин. Растекается в моих руках, беспомощно цепляясь за плечи, неуверенно отвечает. Я почему-то думаю о том, целовалась ли она с кем-то другим? Подставляла ли так же губы? Трепетала? Тут же захлестывает пеленой иррациональной ревности, а инстинкт собственника кипятит мозги, призывая к кровавой расплате.

Я совсем с ней чокнулся. Логики — ноль, здравого смысла — ноль, выдержки?

Выдержки — минус тысяча.

Не отрываясь от губ, надвигаюсь на нее, заставляя пятиться в комнату. Я шлепаю по выключателю, убирая верхний свет, оставляю только боковые приглушенные светильники. И не хера это не романтика, а компромисс. Моя уступка ее стыдливости.

Чтобы не началось фигни типа, давай в потемках и под одеялом.

Я хочу ее видеть. Всю целиком. Каждый изгиб подтянутого тела, каждый взмах ресниц, жгучий румянец на щеках.

— Платье, — хватает только на односложные приказы. — Снимай.

С трудом глотает, отступая на пару шагов, и медленно тянет вниз тонкие бретельки. В этом стриптизе нет наигранности и желания распалить еще больше.

Чистая робость и невинность. Концентрат, мать его, от которого срывает крышу. Я как долбанный маньяк слежу за тем, как край ткани сползает вниз, обнажая грудь, ребра, впалый трепещущий живот, идеально округлые бедра, убийственно сочетающиеся с осиной талией.

Кровь с молоком.

Я кручу пальцем, и она медленно поворачивается вокруг своей оси, позволяя себя рассматривать со всех сторон.

На ней ничего кроме белоснежных гладких трусов.

— Снимай.

Ее трясет. Руки ходят ходуном, когда подцепляет резинку и тянет вниз, неуклюже переступая с ноги на ногу.

Я могу все сделать сам — раздеть, уложить, заставить расслабиться и обо всем забыть, но вместо этого мучаю ее, вынуждая краснеть и подчиняться, задыхаться от стыда. Мне хочется видеть ее робость. Она как наркотик. Дикая смесь невинности и похоти, застилающей темный взгляд.

— Ложись.

Лера бросает отчаянный взгляд на диван и медленно опускается на его край.

Потом отползает к стенке, помогая себе локтями и пятками.

Не изящная. Ни черта. И я кайфую от того. Осточертели кошачьи прогнутые спины и отклянченные задницы. Да, она все это будет делать. Позже, по щелчку. Потому что слеплю из нее то, что захочу, а пока пусть вот так: неуклюже, по-настоящему.

Она ложится на спину, как солдатик, плотно сведя ноги и вытянув руки вдоль тела, и у меня на миг возникает желание, заставить ее себя ласкать, прикасаться к себе. Придавливаю его, потому что она не готова. И так на грани. Едва дышит. Глаза огромные, как у олененка, настороженно следят за каждым моим движением.

Я избавляюсь от футболки. От брюк. Вознесенская жмурится, когда следом за одеждой в кучу барахла отправляются боксеры.

— Смотри на меня.

Прежде чем распахнуть глаза, на миг жмурится еще сильнее, потом смотрит.

Сначала в глаза, затем спускается ниже, медленно, будто через силу скользит по груди, по животу, потом зависает, уткнувшись взглядом в пах. Смотри, привыкай. Я отучу тебя краснеть.

Отрывисто облизывает пересохшие губы, и мне хочется ощутить их на своем теле. Член пульсирует от нетерпения, и приходится в сотый раз напомнить себе, что торопиться нельзя.

Я опускаюсь рядом с ней на диван и взявшись за тонкие щиколотки, заставляю ее развести ноги.

— Демид! — пытается протестовать, но под моим взглядом затыкается и позволяет продолжать. Я веду ладонями по гладким подтянутым ногам, дурея от шелковой кожи, и ощущения того, как дрожит от моих прикосновений.

Меня самого уже потряхивает, как сопливого пацана, который первый раз добрался до женского тела. Сдавливаю ее бедра, не отрывая взгляда от сосредоточения ее женственности. Гладенькая, только на лобке узкая полоска рыжих волос. Провожу по ней пальцем, спускаясь ниже к аккуратным, чуть приоткрытым складкам, блестящим от ее соков. Непростительно мокрая и горячая.

Яйца поджимаются, становясь просто каменными. Надо сбавлять обороты, иначе с такими темпами я кончу на подходе.

Она тушуется под моим безумным взглядом и попыталась прикрыться.

— Нет, — останавливаю ее руку и отвожу в сторону, — я хочу посмотреть на тебя.

Лера еле дышит. С хрипами, жадно хватает воздух и тихо вскрикивает, когда прикасаюсь к ней губами. Там.

— Демид, — голос испуганно обрывается.

Бежать бесполезно, Ёжик, теперь ты моя.

Ее страх такой вкусный, что я готов выпить его до дна.

Она все еще напряжена, неподатлива и вздрагивает от каждого моего прикосновения, а я готов урчать и вылизывать ее, как дикий зверь.

Языком, пальцами, губами довожу ее до такого состояния, когда перестает контролировать свое тело и выгибается навстречу, сминая пальцами простыню. Ловлю тот момент, когда ее скручивает от удовольствия, удерживаю на месте, не позволяя сдвинуться, и довожу до самого края. Лера цепляется за мои руки, стонет, запрокинув голову назад, теряя связь с реальностью.

Я этого и добивался. Подминаю ее под себя разнеженное тело, удерживая за подбородок целую, позволяя ей почувствовать свой собственный вкус, и рукой направляя член, медленно вхожу. Она испуганно распахивает глазищи, в которых все еще плещутся отголоски первого оргазма, и охает, а я останавливаюсь, позволяя к себе привыкнуть, а заодно пытаясь охладить свой пыл. Внутри так тесно и горячо, что едва держусь.

— Больно, — выдыхает мне в губы и пытается оттолкнуть.

— Уже поздно останавливаться, — начинаю двигаться, любуясь ее раскрасневшимися щеками. — Первый раз терпи. Потом сама с ума сходить будешь.

А заодно и я с тобой.

Хотя я уже сошел.